Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

— Какие правила?

— Простые. Не колдовать без моего разрешения. Работать руками и головой, а не только даром. Объяснять другим то, что умеете, без высокомерия и без тайн. Относиться к людям без дара как к равным. Если это для вас невозможно, мы расстанемся мирно, и вы уедете.

Зир кивнул.

— Понял.

— Хорошо. Далль принесёт вам ужин.

Я вышел. Лор стоял у стены, скрестив руки.

— Берёте?

— Думаю.

— Аэромант в шахте, — сказал Лор. — Вентиляция третьего яруса. Эверт жалуется, что воздух не доходит.

— Вижу. Пока не сейчас.

На тридцать шестой день я начал нарезать шестой ствол.

Процесс стал привычным. Бронзовая заготовка, прошедшая впайку эфирита, зажата в деревянном ложе, которое Бурт вырезал специально для этой работы. Я подносил руки к дульному срезу и входил в ствол даром. Ощущение знакомое: плотная, тёплая масса бронзы, внутри которой тонкая линия эфирита светилась, как нитка накала. Структура металла раскрывалась передо мной на уровне, который инженер Громов мог бы назвать «кристаллической решёткой», а маг назвал бы «тканью материи».

Канавка. Четыре канавки, по спирали, с шагом, который я подобрал опытным путём. Каждая канавка была глубиной в ноготь и шириной в два волоса. Дар снимал материал слоями, не вырезая, а перестраивая: атомы бронзы уходили из канавки и встраивались в стенку ствола, уплотняя её. После нарезки стенка становилась плотнее, чем до неё. Побочный эффект, который я не планировал, но который делал нарезной ствол прочнее гладкого.

Семнадцать минут на канавку. Час десять на четыре. Мана уходила ровно, без рывков. Запас после четырёх канавок оставался на уровне трети. Достаточно, чтобы сделать ещё две впайки или начать пятую канавку. Раньше после одного нарезного ствола я ложился и не мог встать час. Теперь мог продолжать.

Дар рос. Не скачками, а линейно, как мышца при постоянной нагрузке. Каждый день чуть больше запаса, чуть точнее контроль, чуть глубже проникновение в структуру. Если построить график, линия пойдёт вверх, и через полгода я смогу делать три нарезных ствола в день. Через год, возможно, четыре.

Но через год Мор уже будет стрелять. Или не будет, потому что его повесят. Одно из двух.

Шестой нарезной ствол я закончил к обеду. Седьмой начал после полуденного перерыва. Канавки пошли легче: рука помнила каждый поворот, дар шёл по знакомому пути. Час на четыре канавки. Прогресс. На «Прометее» это называлось «выход на серию»: когда прототип перестаёт быть уникальным и становится первым изделием в ряду.

К вечеру тридцать шестого дня у меня было семь нарезных стволов. Пять уже собраны и готовы к делу. Ещё два — только готовые стволы: Бурт ещё не вырезал для них ложа. Тринадцать оставалось.

Двадцать нарезных стволов. Двадцать стрелков, каждый из которых может убить мага на расстоянии, где маг не чувствует угрозы. Двадцать тонких линий между жизнью и смертью, протянутых через четыреста шагов пустого воздуха.

На тридцать седьмой день Крис доложил о Функе.

Шахтёр вышел за ворота накануне вечером, как обычно. Постоял десять минут. Вернулся. Но наблюдатель, которого Олаф поставил ниже, на западном склоне, увидел кое-что новое: на холме к западу от баронства, в трёхстах шагах от ворот, стояла фигура. Неподвижная, тёмная. Постояла столько же, сколько Функ у ворот. Потом ушла.

— Приёмщик, — сказал Крис. — Визуальный контакт. Функ выходит, приёмщик видит. Если Функ не выходит, приёмщик понимает, что что-то изменилось.

— Или что Функ раскрыт.

— Или что раскрыт. Но Функ не знает, что мы наблюдаем. Он думает, что система работает.

— Она и работает. Для нас. Что Функ передал через служанку за последнюю неделю?

— Монету с царапиной. Условный знак, который раньше означал «число стволов». Служанка передала мальчишке, мальчишка унёс. Но Крис перехватил содержание через трактирщика Марта в Серой Броде: мальчишка говорил старухе «шестьдесят».

Шестьдесят. Число, которое я вложил Функу через разговор в столовой. Завышенное на двенадцать.

— Канал работает. Мор получит «шестьдесят стволов» через два-три дня. Хорошо.

— Арморн. Функа снимать?

— Нет. Функ полезнее на месте, чем в подвале. Через него мы контролируем, что именно Мор знает. Если снимем Функа, Мор поймёт, что канал раскрыт, и начнёт искать другой. Новый канал мы можем не найти. Пусть работает.

Крис помолчал. Ему не нравилось держать внутри баронства человека, который работал на врага. Практически. Каждую ночь. Крис был солдатом и мыслил просто: враг внутри стен означает нож в спину. Но Крис был достаточно умён, чтобы понимать, что управляемый враг лучше неуправляемого.

— Ещё одно, — сказал Крис. — Приёмщик на холме. Если мы его возьмём, Мор потеряет связь с Функом.

— И поймёт, что мы знаем о приёмщике. Нет. Пусть стоит. Пусть смотрит. Пусть докладывает. Мы контролируем, что он видит. Мы решаем, что Функ передаёт. Это наш канал, Крис. Не их.

Крис кивнул и вышел.

Контрразведка. Слово, которого в этом мире не существовало. Здесь шпионов ловили, пытали и вешали. Или не ловили, и они работали, пока не сделали своё дело. Идея использовать вражеского агента как управляемый источник дезинформации была из другого мира. Из мира, где Виктор Громов читал мемуары офицеров разведки перед сном и думал: «Ничего сложного. Фильтр на вход, фильтр на выход, управление содержанием».

Ничего сложного. Если не думать о том, что Функ был человеком, который каждый вечер выходил к воротам и предавал людей, с которыми делил хлеб.

Вечером тридцать седьмого дня Лор пришёл ко мне.

Мы сидели в кабинете. Свеча, карта, записная книжка. Привычный набор.

— Барон, — сказал Лор. — Рапорт Вейну я написал. Полный. Состав отряда, хронология боя, тактический разбор, показания пленных, оценка организационной структуры Мора. Отдельно ваш протокол с цифрами. Генц увезёт.

— Генц уехал два дня назад.

— Знаю. Но рапорт я допишу сегодня и отправлю вторым каналом. Через Марта. Копию с показаниями Вальда и Зира.

— Хорошо.

Лор закрыл записную книжку. Открыл снова. Закрыл.

— Барон. Вопрос не для рапорта.

— Слушаю.

— Вчера я стоял на холме. Смотрел на склон, где мы дрались. Чёрная полоса от фугасов, воронки, следы крови на траве. Двадцать два тела, которые мы закопали утром. И я думал.

— О чём?

— О том, что четырнадцать лет я служил в армии, которая боялась магов. Каждый офицер, каждый солдат, каждый генерал. Мы составляли планы обороны городов, зная, что один пиромант прожжёт стену, один геомант обрушит башню, один щитовик закроет колонну от стрел. Мы учились воевать с людьми, потому что воевать с магами было невозможно.