Упал намоченный - taramans

со мной что хочешь, и все тут! Ну я и делал, конечно. Делал все, что мне хотелось. Ага… Прямо — куда захочу и как захочу. И что характерно — Вере это нравилось, кончала она как безотказная винтовка, трехлинейка.

А Ольга… Олечка не так проста, здесь впору сравнить с борьбой — кто инициативу перехватит, кто в танце дальше поведет. Ну и фигурами они, само собой, очень отличаются: Вера та… Не то чтобы пышная, но склонна, чего там говорить. Задница у нее, конечно, мое почтение. Но и заметно сейчас, заметно — после опыта, так сказать, с обеими — Ольга моложе, тело крепкое, танцами закаленное, попка как орех. Ага… Так и просится… Но — фиг вам, называется! Крепкая круглая попка не сдалась на милость победителя. Да нет, я и не просил, но… Ясно же было — что не получишь этого самого…

В общем, Вера мягкая, уютная, теплая и податливая, а Оля… Х-м-м… С Олей так просто не будет, там девушка сама знает, чего она хочет. Кстати, именно «хочет» — минет у Верочки был более нежным, чувствовался опыт. У Ольги же — не как самостоятельный половой акт, а просто как прелюдия. Полюбопытствовала — как оно, показала, что ради него способна и на это!'.

Ведь сейчас — да, минет — показатель либо грехопадения женщины, либо уровень доверия к мужчине. Ведь не дай бог — кто узнает⁈ В реальности будущего это так, почти обыденность, как, впрочем, и «куни», а здесь — истинный «зашквар», как для женщины, так и другое — для мужчины. Нет, так-то делают и то и другое, но чтобы — ни-ни! В памяти Васильева, что молодого, что старого, явно зафиксирована бытовавшая сейчас глупость: если баба «берет в щеку» — она падшая, отношение к такой — соответствующее, а если уж о парне узнают, что он «лизал» — все, чуть ли не пидор. Идиотизм, конечно, и Васильев давно по этому поводу определился. Точнее, его еще Инга в техникуме подтолкнула к определению: «Ты, Василь Иваныч, за большевиков, али за коммунистов?». Плехову же и вовсе такое отношение к обычным между мужчиной и женщиной делам казались дикостью несусветной, потому: «ну вас всех на хер, что хочу, то и делаю, и вы мне — не указ, а будете пиздеть — получите в рыло!».

В общем, если Вера для Сереги была более или менее понятна, то вот про Ольгу такого сказать было никак нельзя. О чем он девушке прямо и сказал, когда они судорожно собирались-одевались в гараже.

«Ага! Хорошо, что Оля напомнила: 'а тебе, во сколько дома нужно быть?».

— Знаешь, Оля… Какая-то недосказанность меж нами образовалась. Ты такое не чувствуешь? Повторить бы надо…

Девушка рассмеялась, пытаясь при скудном освещении, заглядывая в крохотное зеркальце козырька над лобовым стеклом, поправить изрядно сбившуюся прическу:

— Есть такое дело, Сережка. Согласна с тобой на все сто процентов.

— У меня родители в субботу уезжают на две недели. Смекаешь?

Жилкина замерла, осуждающе уставилась на Сергея:

— Вот ты, Васильев… Знала бы — ни за что не отдалась бы тебе вот так: в гараже, в антисанитарных условиях, как глупая девчонка-малолетка.

Сергей хмыкнул:

— Но ведь тебе было хорошо.

— Да. Но представляю, как бы мне было хорошо на кровати, чтобы ни во что не упираться ногами, чтобы все было удобно. И душ рядом, чтобы всегда можно было ополоснуться.

— Мы это непременно опробуем, да, Оленька? — подмигнул он подружке.

После первого петтинга, который, впрочем, был удачен для обоих, последовали еще два «подхода». Тоже удачные. Но — мало! Мало. И Васильев был рад, что девушка оценивала ситуации аналогично.

— Так… Сережка! Сейчас ты выходишь из гаража и осматриваешься. Я сяду на заднее сиденье, а когда ты выедешь, то прилягу, чтобы меня никто не увидел.

— Окей, чувиха! — подмигнул он Ольге.

— Что ты! Прямо хиппи натуральный. Только штаны не те, и хайр короткий, — ответила ему в тон Ольга.

И ведь вроде бы вышел, осмотрелся — никого. А только выгнал машину из гаража, вернулся, чтобы закрыть замок, и тут как тут — дядька Семен, батин гаражный закадыка.

— О, Серега! А я думал, Николай что-то пораньше домой вернулся, да ехать куда-то собрался.

— Ага… Сейчас поедем. Родители решили в фотоателье съездить, чтобы наши фотографии Ваньке в Ленинград увезти.

— Хорошее дело. А Ванька-то как — заканчиват, однако?

— Ну да, куда-то на Север поедет служить.

— Эхма… Север — дело такое. Сурьезное дело, Север-та, — задумчиво согласился дядька, и здесь его взгляд упал на машину.

Лицо пожилого мужика стало вытягиваться, а брови — подниматься.

«Твою-то мать, Оленька! Спряталась, называется. Стекол тонированных сейчас вовсе нет, а девчонка улеглась бочком на сидении, рукой лицо прикрыла, а юбка… Юбка короткая — задралась. Мало того, что ножки наголо, так еще и между ножек трусики белые виднеются!».

Серега сделал максимально серьезное лицо, вытаращил глаза и прижал к губам палец. Дядька поморгал глазенками, потом понятливо закивал и нарочито равнодушно сказал:

— Ага… Вон оно как, значитца… Ну, ехай тада, ехай, Серега. Николаю привет, ага…

Васильев прыгнул за руль машины и споро стартовал, видя в зеркале заднего вида, как, прикрыв рот рукой, трясется от смеха седой мужик.

«Бате расскажет или нет? Хотя… Да и пусть рассказывает. Лица-то он не видел, не знает, кто это у меня в машине трусишками отсвечивал!».

— Поднимайся, товарищ подпольщица, опасность миновала, — хмыкнул Серега, глядя в зеркало на очень красивые ножки подруги.

— Ф-у-у-х-х… Обалдеть, через что приходится проходить, чтобы на часок удоволить одного развратного молодчика, — Ольга приподняла голову, осмотрелась и села ровно, — А юбка-то, юбка… Как на поясе еще не завернулась. Ты чего — не мог сказать, что ли, чтобы я юбку поправила?

— А я любовался, — покачал головой Сергей, — Что я совсем дурак, чтобы от такого зрелища отказываться?

— И что — не насмотрелся еще? — недоверчиво протянула девушка, — В разных позах-то.

— Мать! Да где же в разных-то? Всего в двух: я сверху, и ты сверху. Да и чего там разглядеть-то можно было? Вот я предвкушаю, как ты ко мне в гости придешь…

— Предвкушает он… Я, может, тоже предвкушаю, но молчу же!

— А я и не спорю: ты, Ольга Батьковна, несомненно, сильнее меня характером. Я же как —