Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

прямой нос придавали нежным чертам ясность, не позволяя стать кукольными. Простая светлая одежда без украшений не скрывала ее внешность, а оставляла лицо единственной деталью, на которой задерживался взгляд.

— Очень приятно, Ольга Веселеновна.

— Благодарю, Софья Марковна. Мне тоже приятно.

Даниил Олегович тут же спросил:

— Разбор архива Аграфены Матвеевны, вероятно, займет у вас немало времени?

Перед Верой возникли шкафы, консоли, тумбочки, полки, ящики и коробки, до которых она еще не добралась. Где-то среди них продолжала лежать ненайденная статуэтка.

— Полагаю, что да.

Почтмейстер понимающе кивнул:

— Если среди бумаг Аграфены Матвеевны обнаружатся документы, требующие дополнительного изучения, Софья Марковна сможет помочь.

Его жена уточнила:

— Если вы сочтете это необходимым.

— Благодарю. Я буду иметь это в виду.

Предложение было разумным и потому особенно опасным. Вера не знала, где заканчивается профессиональная добросовестность Рудневых и начинаются интересы старых семей.

Софья перевела взгляд на платье Веры и произнесла с тихим восхищением:

— Подумать только: девятьсот девяносто восьмой год. Зеркал еще нет, только отполированные серебряные пластины, портновского искусства в привычном смысле тоже нет, а Всеслава Бурова создает такое чудо.

Серебряная пластина, закрепленная на мутном зеркале, возникла перед глазами так ясно, что Вера вспомнила холод неровного металла под пальцами. Тогда она посчитала серебро странной прихотью изготовителя. Теперь порядок перевернулся: пластина возникла первой, стекло за ней появилось спустя века.

Хела снова пришла на помощь и выдала лишь спокойную улыбку.

— А представьте, сколько сил для этого понадобилось, и просто ради возможности менять одежду, — заметила незаметно подошедшая сзади Елизавета Андреевна.

Реставратор несогласно покачала головой:

— По легенде, Всеслава лечила жителей Мурома от последствий массового отравления спорыньей и сделала эту прелесть, чтобы не тратить ценное время на изготовление платьев и обуви.

Вера не дала говорящим заметить, что имя Всеславы и историю происхождения вещей она услышала впервые. Платье и туфли правильного цвета за несколько секунд дали доказательства родства, которые девушка не смогла бы подстроить сознательно. Ольга Бурова вошла в дом своей бабки, нашла родовую вещь, сумела ею воспользоваться и на первое знакомство с красноярскими семьями выбрала именно тот цвет ткани, который принадлежал ее семье.

К завершению знакомства гости начали смешиваться. Борис Григорьевич перешел к Илье Андреевичу. Александр присоединился к Вельским. Маргарита Павловна остановила Софью возле фуршета. Надежда Сергеевна подошла к Инне. Лев Павлович оказался рядом с Елизаветой.

Владислав Аркадьевич оставался активным хозяином приема. Разговаривал со старшими мужчинами, переходил от Григория к Лариным и Громовым, затем к Рудневу и Веденину. Инна Сергеевна тоже активно двигалась по залу, беседуя с женщинами и следя за работой официантов.

Аркадий оставался рядом с Верой. К счастью, он не превращал сопровождение в непрерывное ухаживание и не заполнял каждую паузу. Иногда отходил на шаг, позволяя Вере самостоятельно закончить разговор, затем оказывался ближе, когда к группе присоединялся новый человек. Если имя могло потеряться в памяти девушки среди уже названных, повторял его в естественной реплике. Он не касался Веры, не пытался увести ее из общего зала и не возвращался к прежним приглашениям. Каждое его действие имело безупречное объяснение ролью старшего сына хозяев приема, сопровождающего главную гостью.

Григорий Владиславович отделился от группы возле окон и направился к белому роялю. По гладкому мрамору пола трость ступала раньше правой ноги, серебряная рукоять коротко вспыхивала каждый раз, когда старик проходил через свет от высоких окон. Он не окликнул Инну Сергеевну и остановился в нескольких шагах, дожидаясь, пока она закончит разговор с Надеждой Лариной.

Хозяйка выслушала последнюю реплику, ответила, едва заметно коснулась пальцами руки собеседницы и повернулась к старому колдуну.

— Инна Сергеевна, я давно не слышал Брамса в вашем исполнении. Сыграете?

Дружный хор голосов подхватил просьбу старого колдуна.

Инна Сергеевна не стала отказываться ради приличия и не потребовала долгих уговоров. Передала бокал подошедшему официанту, убедилась, что тот принял его за ножку, и ответила:

— Хорошо.

Аркадий повернулся к Вере:

— Если позволите, Ольга Веселеновна, отсюда лучше слышно.

Он указал на место сбоку от рояля, где белый корпус оставлял Вере обзор большей части зала.

— Благодарю.

Гордеев провел ее между креслами. Люди расступались, освобождая Ольге Буровой дорогу, и снова смыкались за спиной. Вера остановилась рядом с инструментом. Аркадий занял место чуть позади и справа, достаточно близко, чтобы обратиться к ней негромко, но не создавая видимости интимного разговора.

— Мама закончила фортепианный факультет Новосибирской консерватории с красным дипломом.

Вера посмотрела на Инну Сергеевну. Та уже открыла крышку клавиатуры и поправила банкетку, не привлекая к этим действиям внимания.

— Тогда просьба Григория Владиславовича вполне понятна.

Инна Сергеевна села за рояль. Светлое платье легло вокруг сиденья строгими складками. Она выпрямила спину, на несколько секунд оставила руки на коленях и просто смотрела на клавиши. Ни просьбы о тишине, ни взгляда в зал, проверяющего, все ли готовы слушать.

Первые звуки оказались тихими настолько, что оставшиеся голоса сами погасли. Разговор возле окон оборвался на середине фразы. Официанты остановились у стен, удерживая подносы. Даже люди, которым не хватило места возле рояля, повернулись к инструменту.

Вера быстро узнала интермеццо. Мелодия возникла осторожно, без торжественного вступления, как мысль, до которой человек наконец позволил себе дойти. Несколько тактов удерживались в прозрачном равновесии, затем звук стал глубже, теплее и заполнил пространство между роялем, окнами и темной стеной зимнего сада. Белый корпус отражал движение рук.

Инна Сергеевна играла так же, как вела прием. Внешняя мягкость не ослабляла контроля. Она не подчеркивала красивую фразу движением головы, не задерживала руки над клавишами ради впечатления, не подсказывала лицом, где слушатели должны почувствовать печаль. Точный нажим, выверенная пауза, ровное дыхание. Музыка получала все необходимое и ничего лишнего.

Вера следила за руками хозяйки и постепенно перестала замечать стоявшего рядом Аркадия. Впервые с момента появления в зале от нее ничего не ждали. Не требовалось запоминать имена, отчества, должности и родственные связи. Не нужно было угадывать, где светская любезность скрывает опасность. Можно было не выбирать между холодностью и чрезмерной теплотой, не следить за тем, что делают ее глаза, губы и пальцы вокруг бокала. Хела тоже могла отдохнуть.

Страх никуда не исчез. Он оставался внутри, как напряженная мышца, которую нельзя расслабить полностью. Любой человек в этом зале был по-прежнему опасен для Веры. Но пока звучал Брамс, тревога на несколько минут отступила и согласилась ждать.

Вера знала это интермеццо давно. Музыка принадлежала ее московской жизни, где в программе можно прочитать имя композитора, купить билет на дешевое место и провести два часа среди незнакомых людей, которым от нее ничего не