Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

в устойчивую версию. Здесь, под ровным светом навеса, их голоса больше не имели значения. Камень крыльца был влажным от принесенного на обуви снега, воздух пах хвоей, холодным металлом автомобилей и, едва уловимо, духами недавно уехавших женщин. Следы гостей оставались повсюду, однако уже принадлежали прошлому.

Владислав выслушал сообщение из наушника, коротко ответил и убрал руку от уха.

Аркадий стоял справа от отца. С уходом гостей из лица Аркадия исчезла вся светская мягкость. Плечи остались расправленными, галстук — безупречным, выражение глаз — спокойное, но не было той мягкой внимательности, с которой он несколько часов сопровождал Ольгу Бурову. Вернулся человек, привыкший считать задачу решенной, если сделал все правильно. Сегодня этого оказалось недостаточно.

Инна не злорадствовала. Отказ был заслуженным, местами даже смешным, но перед ней всё равно оставался сын. Весь вечер она наблюдала, как Аркадий сначала полагается на привычную силу собственного присутствия, затем начинает прилагать усилия, а после каждого нового отказа становится внимательнее. Для любого другого мужчины это могло бы выглядеть растерянностью. У Аркадия растерянность превращалась в сосредоточенность: он не отступал, а пытался найти ошибку в своих расчетах. Инне было знакомо это выражение. С таким лицом сын в детстве разбирал часы, потом анатомические модели, позже — чужие лица, в которых замечал несовершенства раньше, чем их владельцы успевали объяснить, чего хотят.

Ольга Бурова не была лицом, которое можно исправить заранее выбранным способом.

Инна любила своего сына, даже видя, что временами он бывает самоуверенным, слепым и в этом удивительно похожим на отца. Некоторые недостатки в семье Гордеевых передавались вместе с разрезом глаз и формой рта. Владислав называл это характером. Инна — наследственностью, с которой не работала ни одна из клиник «Клиодны».

Из здания для приемов вышел управляющий. Владислав дал ему несколько распоряжений: проверить, чтобы водители персонала уехали через служебные ворота, цветы в зале оставить до понедельника, продукты распределить между кухней и благотворительным центром. Он говорил негромко, почти не глядя на собеседника. Управляющий кивал прежде, чем фраза заканчивалась. Люди могли разъехаться, музыка стихнуть, посуда исчезнуть со столов, но для старшего Гордеева вечер заканчивался только после того, как последняя обязанность получала исполнителя.

Инна терпеливо ждала мужа. Она знала, что разговор скоро начнется. Владислав тоже знал. Аркадий, вероятно, надеялся, что родители хотя бы сначала дойдут до дома. Возможно, он надеялся даже на гостиную. Там мать могла бы снять украшения, отец — открыть вечерние сообщения новостей, и сегодняшний отказ Буровой потерялся бы среди обычных домашних действий.

Управляющий ушел. За стеклянными дверями официанты уже разбирали фуршетные столы. Между людьми белел рояль, слишком большой и спокойный для обычной мебели. Инна на мгновение увидела собственное отражение в стекле: светлые волосы, прямую спину, лицо, на котором вечер не оставил ничего заметного. Усталость существовала глубже. Там же, где оставались музыка, внимательный взгляд Ольги и короткое удовольствие, которое Инна почувствовала, услышав от нее название интермеццо.

За отражением двигались люди в черном и белом. Уносили бокалы, снимали скатерти, собирали со столиков салфетки. Чужая жизнь покидала помещение слоями. Еще недавно там находились шестнадцать представителей старых семей, каждый со своей памятью об Аграфене, своими опасениями перед новой Буровой и причинами желать ее расположения. Теперь их места занимали одинаково одетые официанты, которым было безразлично, кто сегодня победил, кто ошибся и что означало черное платье с зеленым и темно-коричневым переливом.

Бурова ей понравилась. Но это ничего не означало. Инне нравились многие люди, которых она не пригласила бы в семью. Нравились умные противники, хорошие врачи с тяжелым характером, женщины, способные не улыбаться Владиславу только потому, что он посмотрел в их сторону.

Личное расположение не превращало человека в подходящую жену для сына. Однако оно мешало рассматривать Ольгу только как удачное соединение фамилии, имущества и силы. Утром это было проще. Утром существовала девушка на фотографии и сведения, расположенные по разделам. Возраст. Образование. Москва. Отсутствие местных связей. Наследство. Глаза.

Вечером появилась интонация. Взгляд. Молчание, которое не было пустотой. Желание слушать музыку, не превращая собственное знание в представление для окружающих.

Все документы, фотографии и справки оказалась беднее оригинала. Ольга была умнее, чем выглядела на снимке. И держалась лучше, чем можно было ожидать от молодой женщины, впервые оказавшейся среди людей, которые знали и боялись ее бабку дольше, чем ей лет.

Инна прошла через весь зал здания для приемов и открыла дверь в зимний сад.

Влажное тепло легло на лицо. После прохладного воздуха под навесом оно ощущалось особенно отчетливо: запах земли, воды, крупных листьев, нагретого камня. Длинная галерея соединяла здание для приемов с основным домом, но ночью расстояние между строениями казалось больше. Верхнее освещение было погашено. Свет шел снизу, из светильников, размещенных вдоль дорожки, и растения поднимались из темноты отдельными фрагментами — блеск листа, светлая кора, край тяжелого цветка.

Днем зимний сад был частью дома, только более светлой и теплой. Сквозь крышу просматривались сосны, на листьях лежало солнце, дорожка между павильоном и жилыми помещениями казалась короткой. Ночью стекло переставало быть прозрачным. Оно возвращало внутреннее пространство, умножало зелень, свет и людей, прятало за отражениями настоящий участок. Отдельные стволы поднимались до темной крыши и там растворялись. Между широкими листьями белели цветы, слишком крупные и совершенные, чтобы выглядеть безопасными в нижнем свете.

Галерея перехода не была построена для тайных разговоров. Но подходила для них лучше кабинета. Никто не мог войти незамеченным: двери находились далеко, дорожка на поворотах просматривалась, а плотная зелень задерживала звук, но не скрывала движения.

Владислав пропустил жену и вошел следом. Аркадий закрыл дверь.

Шум из зала тут же стал глуше. Через несколько метров пропал совсем. Впереди светился вход в основной дом. Пока он казался далеким, отделенным не только растениями, но и теплой влажной темнотой.

Некоторое время слышались только их шаги и редкие капли, падавшие после вечернего полива. Владислав шел рядом с Инной. Хотя ширины прохода хватало, Аркадий держался чуть позади, не настолько, чтобы превратиться в сопровождающего, но достаточно, чтобы родители не видели его лица без поворота головы.

Инна знала этот прием. В детстве Аркадий так же садился на заднее сиденье машины после замечания учителя и всю дорогу смотрел в окно. Он никогда не прятался. Просто выбирал место, с которого труднее было заметить выражение лица.

Камень под ногами был сухим в центре и темнел у самых кадок, где вода стекала с листьев. Вентиляция оранжереи работала, и теплый воздух был пропитан запахами земли и ароматами цветущих растений. Иногда лист задевал