Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

Он привык доверять системе. Лицо всегда можно измерить, разложить на пропорции, сопоставить желание пациента с анатомическими возможностями и получить результат. Ошибки существовали, но тоже имели причины: ткань, заживление, неверная оценка, нарушение режима. А Ольга отказывала без причины, которую Аркадий мог бы понять.

Действительно, с лицами такой способ работает лучше, чем с характерами.

— Она очень высокомерная, — закончил Аркадий. — И замороженная.

Инна несколько секунд слушала свои шаги. Ее каблуки звонко отзывались в камне. Шаги мужа были тяжелее, Аркадия — чуть четче.

Слова сына ей не понравились. Не потому, что были грубыми. Они были удобными.

Высокомерие Ольги позволяло Аркадию не спрашивать, почему молодая женщина отказалась от желанного концерта, если это совмещено с его приглашением. Холодность избавляла от необходимости признать, что тепло все-таки существует, просто предназначается не ему.

— Нет, — сказала Инна.

— Что именно?

— Она не высокомерная. И не замороженная.

Аркадий повернул голову и посмотрел на мать с откровенным недоумением. Это недоумение было почти детским и потому особенно заметным на взрослом лице. Сын действительно видел другую женщину. Не притворялся и не пытался оправдать неудачу. Он наблюдал за Ольгой через собственную задачу — понравиться, приблизиться, получить согласие. Все, что препятствовало, складывалось в холодность.

Инна весь вечер наблюдала за Ольгой, но не так, как сын. Ее не интересовало, сколько раз девушка отказалась от еды и какой напиток выбрала. Она смотрела на то, что происходило между предложениями. На лицо Буровой, когда разговор переходил к другому человеку. На ее руки, когда никто не обращался к Ольге напрямую. На то, как быстро она различала безопасную тему и вопрос, за которым пряталась чужая просьба.

Руки выдавали меньше лица. Ольга не теребила пальцы, не поправляла платье, не касалась волос. Только иногда сильнее сжимала бокал или медленнее разжимала ладонь после рукопожатия.

И еще на паузы. Особенно на паузы. В паузах человек очень часто остается без готовой формулы. Там появляются лишняя доля вдоха, задержанный взгляд, движение пальцев, слишком быстрое возвращение лица в спокойствие. Инна не знала мыслей Ольги. Но видела, как часто та успевала остановить свою эмоцию прежде, чем окружающие смогли бы ее прочитать.

Высокомерная молодая женщина в таком зале постоянно проверяла бы свое воздействие. Искала, кто смотрит, кто отводит глаза, кого ее ответ заставил смутиться и замолчать. Ольга почти не следила за произведенным впечатлением. Сразу же после реплики ее внимание уходило, как будто человек переставал быть важен в ту же секунду, когда прекращал задавать вопросы.

Инна не могла знать, что именно девушка считала некомфортным. Могла только заметить: та ни разу не расслабилась.

Почти ни разу. Но во время Брамса лицо стало другим. Совсем ненадолго. Инна увидела это с рояля, когда музыка не требовала от нее взгляда на клавиши. Ольга слушала, забыв на несколько тактов об окружающих ее людях. После последнего звука защита вернулась.

И еще Лопатин. Именно после его возвращения Ольга стала реже смотреть в сторону выхода.

Инна не видела облегчения как отдельного жеста. Только изменилась частота внимания. До появления Артема взгляд девушки время от времени скользил к дверям, задерживался на движении в дальнем конце зала. Вскоре после — проверял другое направление. Когда Лопатин оказался среди гостей, необходимость следить за входом у Буровой исчезла.

— Я наблюдала за ней, — медленно проговорила Инна. — Особенно тогда, когда она считала, что на нее никто не смотрит.

Владислав остановился и повернулся к жене.

Аркадий тоже замедлился. Нижний свет поднялся по лицам, оставив глаза темными. За спиной сына листья закрывали проход, и на несколько секунд они действительно оказались отрезаны от обоих домов.

— Мы слушаем.

В голосе Владислава не было насмешки. Муж умел признавать область, в которой Инна видела больше него. Не из вежливости и не из семейного равноправия, которое любят описывать люди, не прожившие вместе тридцать пять лет. Старший Гордеев признавал полезность точного наблюдения. Эмоции жены он мог не разделять. Ее выводы — никогда не отбрасывал без проверки.

Именно это удерживало их брак там, где власть мужа могла бы давно превратить супружескую близость в подчинение. Владислав не считал Инну равной себе во всем. Он вообще редко считал кого-либо равным. Но знал цену ее взгляду и не требовал, чтобы она уступала.

— Ольга не надменная, — продолжила Инна. — Она просто никому не доверяет.

Аркадий нахмурился.

— Я этого не заметил.

— Она очень старалась этого не показывать.

— И все же ты увидела?

— Я знала, куда смотреть.

Он не ответил. В молчании сына не было согласия. Пока только готовность рассмотреть чужую версию.

Впереди качнулись листья, и тут же послышался тяжелый быстрый стук когтей по камню. Из-за поворота огромной черной тенью появился Артур. Для своего размера он двигался удивительно легко, хотя дорожка под лапами отзывалась глухим звуком. Голова была поднята, уши насторожены, мощные мышцы перекатывались под короткой шерстью. Увидев Владислава, дог прибавил так, что Инна успела представить, как он сносит мужа, и вспомнить, что Артур никогда этого не сделает.

Пес затормозил как всегда вовремя. Лапы скользнули по камню, тяжелое тело пошло боком, жесткий хвост ударил по нижним листьям растений, и с них посыпалась вода. Капли блеснули в нижнем свете и упали на собачью шерсть, камень, край брюк Владислава. Артур не заметил, все его внимание принадлежало только одному человеку.

Когда Владислав опустил руку, черный немецкий дог тут же подставил голову. Он не ластился и не просил, прижался на секунду к ладони и занял положенное место возле левой ноги хозяина.

Старший сын и собака одинаково признавали власть Владислава и совершенно по-разному относились к этому признанию. Артур не видел в нем ограничения. Для него порядок был безопасностью. Аркадий всю жизнь пытался одновременно соответствовать отцу и оставаться отдельным человеком.

— Поздно, — с наигранным укором сказал псу Владислав. — Все гости уже уехали.

Артур посмотрел на Гордеева снизу вверх. Пасть приоткрылась, язык показался между зубами. Влажный воздух и короткий бег разогрели собаку. Хвост ударил по листьям еще раз, уже слабее.

— В следующий раз приходи вовремя.

Артур не отвел преданного взгляда с хозяина, словно обещая учесть замечание.

Инна коснулась гладкой шеи собаки. Артур позволил, не меняя положения. Аркадия он удостоил коротким взглядом, в котором не было ни радости, ни неодобрения. Старший сын относился к дому. Дом не требовал отдельного приветствия.

Они снова продолжили путь, теперь вчетвером. Дорожка стала казаться уже. Немецкий дог занимал значительную часть прохода, и Аркадию пришлось обходить центральные кадки с другой стороны,