Сокр. - Фрэнк Райли

В дверях стоял Вилли Фритш и добродушно улыбался.

— О черт, — вырвалось у Вальтера.

— Поверьте, я не хотел вас прерывать, — радостно сказал Вилли. — Но раз уж мы все здесь собрались… при таких… э-э… благоприятных обстоятельствах, предлагаю всё обсудить.

— Позже, — отрезал Вальтер.

Игнорируя его протест, Вилли удобно устроился на подоконнике, открыл большой конверт и достал переплетенное либретто «Мадам Баттерфляй». Он без комментариев протянул его Марии. Она с любопытством посмотрела на книгу, но не открывала ее до тех пор, пока Вилли не попросил ее это сделать.

Она узнала название на титульном листе и закивала, но когда начала быстро пролистывать страницу за страницей, выражение её лица сменилось с удивления на неприязнь. Она попыталась отдать либретто обратно Вилли, но вместо того, чтобы взять его, он усадил её рядом с собой на подоконник и заговорил с ней так, как отец мог бы говорить с дочерью.

К этому моменту Вальтер уже немного понимал, о чем говорит Вилли, а об остальном мог догадаться. Сначала Мария недоверчиво посмотрела на Вилли. Когда же до неё дошел полный смысл того, о чем он просил, она взглянула на Вальтера. В её темных глазах он увидел презрение и гнев.

Когда она снова посмотрела на Вилли, то покачала головой, решительно отказываясь.

Тон Вилли стал еще более увещевающим. Говоря, он смотрел в окно — на реку, перекатывающуюся через плотину и ныряющую под старый каменный мост. Мария скатала либретто в тугой рулон. Ее пальцы с непокрытыми лаком ногтями побелели от напряжения.

Вилли внезапно умолк. Он выглядел постаревшим и усталым. Мария хранила молчание, плотно сжав губы. Наконец она ответила ему сдержанным, холодным голосом.

Она встала и направилась к двери. Вальтер протянул руку, но она проигнорировала её. Он хотел было пойти за ней, но Вилли сказал:

— Пусть идёт.

Вилли выглядел таким подавленным, что Вальтер почувствовал необходимость его утешить.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы забудем об этой идее.

Вилли покачал головой.

— Она сделает это, — устало сказал он.

— Но…

— Она сделает это, потому что считает, что обязана мне.

Вальтер ждал, пока старый маэстро продолжит.

— Как только мы закончим запись, — продолжил Вилли, поднимаясь с подоконника, — Мария хочет перейти в другую оперную труппу.

— Я пойду к ней прямо сейчас, — начал Вальтер.

— Не сейчас, — перебил Вилли. — Она не станет с вами разговаривать. Она думает, что всё, что вас интересовало — это лишь эта запись.

Рано утром следующего дня Вилли начал репетиции в большом каменном амбаре позади гостиницы. Высокая крыша и толстые стены здания обеспечивали естественную акустику, а само оно было расположено достаточно удалено от Лланголлена, чтобы не вызывать излишнего любопытства. Вдоль одной из стен было установлено записывающее оборудование; вокруг него расположился оркестр. Центральная часть была отведена для вокальных репетиций.

Вилли сам руководил процессом, ведь ни один режиссер на Земле за последние сто лет не брался за столь масштабную задачу.

С первых минут репетиции стало ясно, что оркестр никогда не сможет исполнить весь номер за один раз. Дело было не столько в физических усилиях, сколько в том, что музыкантам было сложно сохранять эмоциональную напряженность в течение такого длительного времени. Первая скрипка упала в обморок на середине вступительной сцены между лейтенантом Пинкертоном и американским консулом. Это спровоцировало массовые обмороки среди духовых. Пианист от усталости промахнулся на октаву, а барабанщик выронил палочки, когда Вилли дал ему знак ускориться.

Вилли был в отчаянии.

— Придется записывать по нескольку тактов за раз — пока они не привыкнут к нагрузке, — сказал он Вальтеру. — Ну и работенка предстоит при монтаже!

Проблема с вокалистами оказалась ещё серьёзнее. Каждый дуэт приходилось записывать как минимум в десять приемов.

Мария была единственной, кто упрямо настаивал на том, чтобы исполнить номер целиком. Для нее это было делом чести. Она ненавидела эту музыку, нарушавшую все принципы, которые она когда-либо исповедовала. Но перфекционизм, подпитываемый обидой на Вальтера и чувством долга перед Вилли, заставлял ее выкладываться на полную.

В любовном дуэте Баттерфляй и Пинкертона, завершавшем первый акт, бледный и обливающийся потом Пинкертон был почти на пределе сил, когда начал свои финальные строки:

— Иди же, мой ангел,

Сердце полно томленья…

Забудь свои сомненья…

Его страстный призыв дрогнул; он вцепился в руку Марии, чтобы не упасть. Вилли остановил музыку. В течение пяти минут к запястьям певца прикладывали холодные компрессы. Музыканты оркестра в изнеможении обмякли на своих стульях. Когда все немного пришли в себя, Пинкертон попытался исполнить следующие две строчки из своего восторженного свадебного монолога:

— Спит всё под луною, Ночь полна покоя…

После этого ему снова пришлось сделать паузу.

Но когда ответила Мария, её тёмные глаза сверкнули вызывающе, и она без единой паузы пропела все восемь строк.

Самым сложным для нее стало знаменитое соло из второго акта: «Одним прекрасным днём…». Ей было непросто выучить незнакомые слова и музыку, но она никогда раньше не пыталась достичь и удерживать на протяжении почти двух минут эмоциональный накал, необходимый для исполнения этого соло.

Поскольку она настояла на том, чтобы исполнить всю арию целиком, без пауз, Вилли назначил запись на раннее утро, пока оркестр еще был полон сил. Он попросил музыкантов собраться на импровизированной сцене через час после завтрака.

Вилли ограничил время настройки инструментов до минимума, чтобы музыканты могли сберечь энергию для предстоящего сурового испытания. Последними были готовы скрипки. Когда последняя струна была настроена, Вилли дал знак звукорежиссерам, чтобы те приготовились, и указал дирижерской палочкой на Марию.

— Un Bel Di…

Слова звучали чисто, как звон серебряного колокольчика, возвращая к жизни красоту, так долго считавшуюся мертвой. Вальтер почувствовал, как напряглись мышцы живота; по спине пробежала трепетная дрожь восхищения.

Стоя в центре старого каменного амбара, одетая только в сандалии, шорты и легкую блузку с распахнутым воротом, Мария всё же ухитрялась передать чувства одинокой молодой японки, которая с такой уверенностью пела о возвращении мужа из-за моря.

Это была Мария — несравненная артистка, использующая всё своё мастерство, чтобы слить воедино непривычные слова и музыку.

Но первые строки были лишь техническим tour de force[21]. Затем музыка Пуччини начала захватывать Марию, сливая воедино артистку и женщину и создавая из них третью сущность.

Вальтер увидел, как Вилли резко повернулся, словно заворожённый Марией. Его руки и дирижерская палочка продолжали двигаться, но не осознанно. Его розовые щеки побледнели, проступили глубокие морщины. Голубые глаза затуманились.

Даже другие