Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

— Март.

Он поднял голову.

— Нужно кое-что проверить. Мастер Ар.

— Я могу сходить к «Речной короне» вечером. По воскресеньям трактир закрыт для обедов, но Ар живёт наверху, и слуга обычно у входа.

— Нет. Не к Ару. Мне нужно только понять, ушёл ли от Велля ход дальше. Велль сказал: послезавтра. Значит, раньше понедельника дёргать никого не надо. Но если к полудню понедельника от него ничего не придёт, тогда уже будем спрашивать. Берт расписывает недели заранее, и лишний день там может стоить ещё двух.

Март подумал. Потянул дратву.

— Ар может узнать через слугу Берта. Или напрямую через записку. Но в воскресенье Берт во дворце с утра, а к обеду уходит. Если записка от Велля ушла вчера, Берт уже прочёл. Если нет, завтра утром прочтёт.

— Хорошо. Не ходи к Ару. Подожди до завтрашнего утра. Если к полудню понедельника от Велля ничего не придёт, иди к «Речной короне» и спроси Ара, что он знает.

Март кивнул. Вернулся к ремню.

Я сел на табурет напротив и какое-то время молчал, слушая, как шило прокалывает кожу. За окном прошёл мальчишка с ведром. Заскрипела телега. Где-то за два квартала гудел воскресный рынок, но Суконная оставалась тихой.

— Март. Тот человек на Монетной. С нашивкой.

Март не поднял голову.

— Да.

— Ты сможешь его найти снова?

— Нет. Я видел его один раз, утром, в толпе. Плащ тёмный, нашивка серая, лицо обычное. Если он ходит по Монетной регулярно, можно поставить наблюдение. Но я один, Виг привязан к дому, и ставить наблюдение за незнакомым канцеляристом в столице, где я сам стараюсь не засветиться, это не разведка. Это риск.

Он был прав.

— Оставь. Если увидишь снова, запомни время, направление и с кем шёл. Больше ничего не делай.

— Понял.

Я поднялся обратно. Виг стоял у окна.

— Барон. На углу третий раз прошёл один и тот же мужчина. Борода, серый фартук. Первый раз с корзиной, второй раз без, третий раз снова с корзиной.

Я подошёл к окну. На углу Суконной и переулка стоял мужчина в сером фартуке, грузный, с бородой. Держал корзину, глядел на лавку с катушками напротив. Хозяин лавки вышел на крыльцо, и мужик двинулся к нему. Они заговорили. Хозяин показал рукой внутрь. Мужик вошёл.

— Покупатель, — сказал я. — Ходит, выбирает, возвращается.

Виг промолчал. Не возразил. Просто снова сел на подоконник.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Два дня. Может быть, полтора.

В Валье Бурт уже должен был начать девятый ствол. Если Зир и Серт закончили слиток вовремя, заготовка идёт в ковку. Олаф стоит у ворот. Функ при Хорсте.

Я мог считать и пересчитывать сколько угодно. Ни одно число не приблизит понедельник.

Понедельник наступил дождём.

Я проснулся от стука капель по ставням. Свет был тусклый, серый. Виг уже не спал: я слышал, как он внизу наливал воду из кувшина. Я оделся, спустился. Вдова Хинт поставила на стол хлеб, кувшин молока и два яйца, сваренных вкрутую. Вигу она всегда давала тройную порцию, не спрашивая. Он ел так, как ел всегда: быстро, аккуратно, до последней крошки. Привычка человека, который двадцать лет ел то, что дали, и никогда не знал, когда дадут снова.

Март появился рано, ещё до завтрака.

— Барон. Я прошёл мимо казначейства. Боковая дверь закрыта, двор пуст. По понедельникам казначейство работает с девяти, но малый кабинет открывается не по расписанию. Хольц обычно приходит к десяти.

— Ты не заходил?

— Нет. Просто шёл мимо, как горожанин, который идёт к рынку через дворцовую сторону.

— Хорошо. Жди.

Я ждал.

К десяти утра дождь не прекратился. К одиннадцати стал мельче, но не остановился. Суконная улица была пуста. Лавки открылись, но покупателей почти не было. Женщина с зонтом прошла к колодцу, набрала воды и вернулась. Рыжий кот вдовы Хинт сидел под навесом и смотрел на лужу.

К полудню пришёл мальчишка.

Он постучал в дверь снизу. Вдова открыла. Мальчишка спросил: «Здесь живёт торговец из Серой Броды?» Вдова позвала Марта. Марта я услышал на лестнице. Дверь хлопнула. Тишина. Потом шаги.

Март поднялся. В руке он держал маленькую записку, сложенную вдвое.

— От Ара. Мальчишка из «Речной короны». Ар говорит: Велль закончил проверку. Оба пункта не спорят с реестром. Велль подпишет сегодня.

Я взял записку. Развернул. Почерк чужой, аккуратный, мелкий. «Для покупателя полотна. Казначей сверил. Чисто. Подпись сегодня. Следующее дело через меня. Ар.»

— «Следующее дело через меня», — повторил я.

— Берт, — сказал Март. — Ар берётся устроить.

Я сложил записку. Убрал в карман.

Велль подписал. Или подпишет до вечера, что почти одно и то же: Велль не обещает зря. Он делает. Десять страниц. Первая подпись из трёх. Место под Берта и Вейна по-прежнему пустое, но бумага перестала быть только моей. Она вошла в казначейский ход.

— Март. Когда Ар может устроить встречу с Бертом?

— Не знаю. Записка не говорит. Если Ар написал «через меня», значит, он уже думает, как это сделать. Ему нужен день, может два.

Два дня. Опять два дня. Но два дня с подписью Велля в кармане чувствовались иначе, чем два дня без неё.

— Хорошо. Жду ответа Ара.

Вечером Март принёс вторую записку.

Не от Ара. От мальчишки Олафа, через его обычную линию. Короткая, на клочке серой бумаги. Знакомый крупный неровный почерк.

«Барон. Бурт начал девятый. Зир и Серт закончили одиннадцатый слиток. Вода в штреке тянется, Эверт добавил вторую канаву. У ручья пусто пятый день. Раст вернулся на капсюль после кремнёвой недели. Функ без хода. О.»

Я перечитал дважды. Пятый день тишины у ручья. Связной не приходил. Или канал мёртв, или сменился способ. Если мёртв, значит, кто-то сверху решил, что Функ больше не нужен. Если способ сменился, Иг с башни его не видит, и нам нужен другой наблюдатель.

Зир и Серт уже на одиннадцатом слитке. Бурт на девятом стволе. Темп не сбоит. Эверт справляется с водой. Это значит, что делегирование работает. Те восемь протоколов, которые мы раскладывали с Олафом перед моим отъездом, держат.

Я сложил записку. Положил к первой. Два листка в нагрудном кармане: записка Олафа и записка Ара.

Виг стоял у двери.

— Барон. Может, завтра пройтись?

Я посмотрел на него.

— Куда?

— Никуда. По городу. Два дня в доме, это заметно. Хозяйка молчит, но соседи видят, что из дома не выходит никто,