Зло во мне - Джеральд Бром

Прошла минута, другая, и разочарование Лорд Шилбет нарастало. Девушка могла проснуться в любой момент и её власть над девушкой была в лучшем случае слабой, что угодно могло нарушить её. И тогда девушка могла вернуться к старику, не как её рабыня, а чтобы умолять старика о помощи. Всё могло быть потеряно.

– Что ты делаешь? – крикнула она.

Лорд Шилбет не могла читать мысли шейда, как и он её, не если он не говорил с ней напрямую, но она могла чувствовать их, получить впечатление о его настроении и эмоциях, и иногда его намерениях. И она почувствовала это тогда, его горечь, его злобу.

– Огонь, Билл, – прорычала она, посылая мысль, вбивая её, чтобы быть уверенной, что он не пропустит её. – Вспомни огонь.

Она почувствовала его гнев, затем его страх. Он двинулся тогда, наконец совершив свой маленький трюк, втекая в Руби, как дым в лёгкие, ползя через неё, устраиваясь глубоко внутри.

– Да… да, Билл, – сказала она, затаив дыхание. – Ты сделал это! – Она засмеялась. – Она наша.

Барабаны остановились, и черви прекратили пение, эхо их песни умирало, когда лорд без сил рухнула на землю.

– Теперь, убей его, – крикнула она. – Убей старика… чтобы мы оба могли вернуться домой.

* * *

Это я, Ричард.

Я смотрел, как Элис, моя дочь на ту ночь, опускается под грязную воду, старался не смотреть на её лицо, слишком болезненное в утреннем свете.

Солнце восходило, зажигая свечением болотный туман. Я никогда не любил закаты и восходы, но, чёрт возьми, как же красиво было в то утро. Я стоял там, греясь в золотом свете, вдыхая тепло, чувствуя себя так, словно светился сам. Всё всегда казалось магическим после содеянного, как будто мои чувства пробудились, как будто я мог снова чувствовать, по-настоящему чувствовать. И чёрт, какая же насыщенная была та ночь. Я закрыл глаза, переживая всё это заново, ужас, отвращение, слёзы. Господи, как я плакал по ней. Я глубоко вдохнул, сладкий запах плафф-грязи наполнил мою голову, утренние песни птиц коснулись моего сердца.

– Живой… такой живой.

Если бы только это чувство длилось.

Но оно никогда не длилось.

Сияние оставалось со мной около месяца, может, двух, если повезёт. Затем эта тяжесть, это ужасное мёртвое чувство, начинало закрадываться обратно в мою грудь.

Я нашёл большой камень и положил его на неё сверху, чтобы притопить её, по крайней мере, на то время, пока аллигаторы и черепахи сделают своё дело. Я не слишком беспокоился об этом, потому что, как я сказал, мне везло. Я бы, наверное, даже сказал, что Бог был на моей стороне, если бы верил в такую чушь. Жаль, что я не верил, так как вера, возможно, спасла бы меня, спасла бы тех женщин – либо моя любовь к Богу, либо мой страх перед старым ублюдком. Самое сложное в том, чтобы быть атеистом, это знать, что нет ничего после. Это всё. Если моя жизнь здесь дерьмова, то нечего больше ждать. Ничего. Хорошая часть заключалась в том, что ничто из того, что я делал, не имело значения. Я был пятнышком грязи во вселенной, которой плевать. Убийство одной души, или тысячи, даже миллиона, не имело значения. Ничто не имело значения, кроме того, как я себя чувствовал. Моя реальность была единственной реальностью. Так что, я собираюсь поблагодарить Всевышнего за то, что я был набожным атеистом, иначе я не думаю, что смог бы сделать что-либо из этого.

Я бросил последний взгляд на призрачную форму Элис, плавающую глубоко в той мутной воде, и вздрогнул. Такое одинокое место, чтобы закончить, – подумал я, сдерживая свежие слёзы.

Я вздохнул и направился к своему фургону, забрался за руль и поехал прочь. Я подпрыгивал, пока не доехал до небольшого деревянного моста, затем опустил окно и выбросил свои инструменты в грязный ручей внизу. Я куплю новые, со временем, я всегда это делаю. Это было частью волнения, размышлять, как я буду использовать каждый предмет, когда выбираю их.

Я вытащил потрёпанную дорожную карту, пытаясь решить, куда я хочу поехать. Я мог поехать куда угодно. Почему бы и нет? Я был на пенсии – рано ушёл в пятьдесят один год. И нет, это не потому, что я заработал столько денег как фотограф, что они лезли из ушей. Печальная правда в том, что если бы не доход моей жены от преподавания, мы бы оказались на улице. Причина, по которой я смог покончить с коммерческой фотографией, перестать иметь дело с идиотскими арт-директорами, была в куче денег, которые унаследовала моя жена. Как это жалко, а? Выйти на пенсию на деньги моей жены. Как это умаляет мужественность. Эти деньги пришли, и мы покончили с этим; я почти чувствовал, что ворую у неё. В некотором смысле, я полагаю, так и было. Но она не подняла особого шума. Думаю, к тому времени ей стоило того, чтобы избавиться от меня, этого груза на шее. Я бы, конечно, заплатил целое состояние, чтобы избавиться от себя.

Ну, я не чувствовал себя жалким в тот момент. Я чувствовал себя хорошо… счастлив, как моллюск в масле. Но самое главное, я чувствовал себя живым.

– Куда? – спросил я карту. Мои глаза остановились на Атланте. – Бинго.

* * *

Глаза Руби распахнулись. Она была в своей кровати, было темно и в доме было тихо, слабый свет от её ночника отбрасывал длинные мутные тени по всей комнате.

Скрип донёсся из её шкафа. Дверь была полуоткрыта, и она уставилась в его темноту. Она услышала это тогда, дыхание – кто-то или что-то дышало.

Из шкафа вышла тень, шагая в тусклое свечение. Это был мужчина; она знала его.

– Джош! – ахнула она.

Светящийся красный глаз открылся в центре лба мистера Розенфельда.

– Ты моя, – прошептал он и улыбнулся.

Его язык выскользнул из-за зубов, кончик набух и запульсировал, затем разорвался, когда чёрный паук, покрытый кровью, выбрался наружу.

Паук упал на пол и помчался к Руби, запрыгнул на её кровать и исчез под одеялом.

Руби попыталась закричать, но не нашла воздуха в лёгких; попыталась пошевелиться, но не смогла. Она дрожала, пока паук полз вверх по её телу, его колючие лапки царапали её по бедру. Он достиг её руки, и последовал внезапный укол в палец.

Руби отбросила одеяло, села, царапая паука, её сердце барабанило в ушах, пока