Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

Говорила мама мне,

Коль забыл жених, хватай,

Коромысло и к реке,

С вёдрами приседаааай!

То не была жалостливая песня о несчастной женской доле, о нет! Это была весёлая, почти злая песня с чётким ритмом, под который работать стало гораздо веселее.

Не смотри за ним в окно,

По следам ты не ступай,

Бесполезно всё равно,

С вёдрами приседааай!

Вперёд — назад, и вверх, и вниз. Пальцы сжимали тряпицу, опускали её в ведро, выжимали и прикладывали к чёрному камню. Я распрямляла спину, движением головы откидывала со лба взмокшие волосы, утиралась запястьем.

— Посмотрите, а барыня-то с нами работает! — Агафья улыбалась широко.

Слезы горькие не лей,

На пирог не налегай,

Забродивший мед не пей,

С вёдрами приседай!

Я улыбалась вместе с ней, ничуть не обижаясь на фамильярность. Физический труд был простым и славным, он очищал голову, и в ней становилось легко и стройно. Всё было просто: бери тряпку и три, делай свою работу хорошо и получишь свою долю добра. И в моей жизни (и смерти) тоже оказалось всё не сложно: делай то, что в твоих силах, и уходи со спокойной душой.

В реку быстру не смотри,

Камень ты не примеряй,

Мавок и так пруд пруди,

С вёдрами приседай!

Иван работал вместе с нами, и с каждым махом тряпки в зале становилось светлее. Лучи солнца, проникая сквозь витраж, отражали на полу волшебную мозаику, раскрашивали её зелёными, красными и жёлтыми мазками.

— Василиса, глядь, хорошо как! Может, так и оставить?

Я подняла голову. Лицо мозаичного Кощея было очищено, и только вокруг рта оставалась пыль, снизу очень похожая на усы и бороду. Я рассмеялась, легко и весело, и крикнула:

— Он убьёт нас! Заморозит напрочь!

Но через некоторое время Иван крикнул снова:

— А ежели так?

У Кощея остались только залихвацкие пыльные усы. Я снова засмеялась, и было мне жарко и славно.

— Оставляй, оставляй Иван! Хоть повеселимся перед смертью!

Вспомнит милый про тебя,

Да ты плюнь, не привечай!

Стал твой крепок каравай,

Гарна молодца выбирааааай!

Песня закончилась и тут же началась с начала, и вскоре я уже знала слова и подпевала: «С вёдрами приседай!» Посыл был простым, как и любая народная мудрость, и мы все ему следовали. Не думали о беде, а дружно наполняли, носили, выливали вёдра, мыли и чистили, таскали с Иваном скамьи, чинили их и оттирали пятна воска с каменных звериных лап.

— Ну что, Иван? Здорово получилось? — спросила я, когда свет сменился на закатный, и по гранитному полу легли длинные бордовые тени.

Он встал рядом, положил на руку на плечи и притянул к себе. Жест этот показался мне добрым и дружеским. Мы оба были взмокшие и уставшие и тяжело дышали, глядя на огромный прекрасный витраж. Я подняла руку на его талию, уцепилась на волглую рубаху.

— Дюже славно, Василиса! — отозвался Иван. — Потрудились, что надо. Но думается, что усы нужно было оставить.

Я хрюкнула от смеха, но в этот момент из-за спины раздалось:

— Усы мне не идут.

Зал тут же застыл, будто замороженный, хотя Кощей и пальцем не пошевелил и магию не использовал. Стоял позади нас, сложив руки за спиной, и разглядывал собственное изображение. Солнце опускалось все ниже и уже почти спряталось на щетинистые верхушки елей, и витраж выглядел не торжественно, а зловеще.

Мы с Иваном убрали руки и отпрянули друг от друга. Как школьники, ей богу, но движение вышло спонтанным, я и обдумать его не успела. Кощей придирчиво осмотрел меня: мятое платье, сбившуюся причёску, волосы, прилипшие ко лбу и шее, и раскрасневшиеся щёки. Я чувствовала взгляд его почти физически, словно он скользил по коже холодными пальцами, жаждал присвоить и жар под ней, и сбивчивое биение пульса. Девицы вокруг застыли, кто с ведром, кто с тряпкой, словно их застукали за чем-то постыдным. Одним своим присутствием Кощей прогнал и тепло, и радость от доброй работы, и чувство единения. Всем стало холодно и как-то одиноко. И только Марфа не знала, что к нам наведался Кощей, а потому появилась в зале с криком:

— Вот, барыня Василиса, я тут молока… принесла.

И остановилась с бидоном в руках.

Кощей обернулся на неё, приподняв бровь.

— Барыня? Разве так к царевнам обращаются? За такое тебя следует высечь.

Злость подстегнула меня не хуже иного кнута, и я прошипела:

— Опять ты со своими развлечениями! Не к месту, — и обратилась уже к девушке. — Марфа, спасибо! Это молоко для духов, чтобы было больше сил цепями греметь.

— А вы правда царевна, барыня Василиса? — спросила Марфа непослушными губами.

— Эм… да. Так получилось. Но я очень прогрессивная царевна!

— А это значит… меня… на конюшне? — её голос стих до шёпота.

— Ну-у-у, милочка! Разве что только после меня, — я обернулась к Кощею, посмотрела на него с вызовом. — Если получать благодарность за труды, то всем равную, верно? Или у тебя, владыка, иной подход к мотивации персонала?

Кощей смерил меня долгим взглядом, я не отвела глаз. Не знаю, замечали ли люди в зале, какие молнии мы метали в этот момент друг в друга, какая молчаливая борьба происходила. Замечали, наверное, но никто не рискнул и слова сказать. Победителя, как обычно, не было. Кощей повернулся к Марфе.

— Иди, — сказал он спокойно. — И молоко поставь у цепей. Духам и вправду будет полезно.

Марфа выдохнула и почти бегом присоединилась к подружкам, спрятавшись за их спинами.

Кощей снова взглянул на меня, и в уголке его рта едва заметно дрогнула тень усмешки.

— В конюшне у меня держат лошадей, — произнёс он. — А за хорошую работу платят иначе.

Он шагнул к выходу, словно разговор был исчерпан.

— Продолжайте, — добавил Кощей уже для всех. — Терем не очистится сам. Иван, а ты, кажется, загостился у меня. Сумерки на дворе, а ночами в Тёмном лесу не безопасно.

— Эй, идея с уборкой моя! — воскликнула я ему в спину. — Не смей вести себя так, будто ты всё организовал, — схватила тряпку, кинула о пол. — Бесит!

Вот Кощей так всегда: стоит почувствовать себя победителем, ощутить азарт, как он приходит и переворачивает всё с ног на голову. Девушки смотрели на меня с непониманием, а я пыталась справиться с гневом и обидой. Я глубоко вдохнула и выдохнула, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Девушки, — когда я обернулась, на моём лице светилась профессиональная улыбка. — Вы были сегодня огромными молодцами. В смысле, были