Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

Тот не успел ответить; снизу закричали, с шипением взлетела сигнальная ракета; яркая красная звезда загорелась над озером, плюясь на них обрывками пламени. Траксель с Бриджесом, прыгнув вперед, увидели, как двое в пескоходе указывают в их сторону, а через озеро в полумиле приближаются еще три машины.

– Сторожа! – крикнул Траксель. Бриджес подхватил сумку с инструментами, и оба рванули по склону к вездеходу. Старик ковылял за ними. Он обернулся на Шепли, который так и сидел на земле, глядя на призрак за дверью павильона.

– Шепли! Соберись, парень. Получишь десять лет!

Не дождавшись ответа, он добежал до вездехода, уже уходившего задним ходом по песчаной морене. Бриджес вздернул его на борт.

– Шепли! – еще раз крикнул Старик. Траксель придержал машину, но с ревом рванул ее за гребень, когда загорелась вторая ракета.

Шепли потянулся к ленте, но подошвы сапог порвали ее на куски, и обрывки, которые он думал вставить обратно в проектор, трепетали на песке. Снизу слышались голоса и шум погони, предупредительные выстрелы, рев моторов – Траксель уходил от сторожей времени, – но Шепли не отрывал взгляда от образа в могиле. Тот уже начал распадаться, гаснуть в разгоравшемся солнце. Медленно поднявшись, Шепли вошел в могилу и закрыл помятую дверь.

В прежнем величии лежала между огромных крыльев колдунья. После тысячелетней неподвижности ее оживили, гальванизировали – рваный синкопический ритм сотрясал ее тело. Крылья беспокойно дрожали, тремор прошел по основанию катафалка, и женские ноги принялись отплясывать мелкий, мерцающий менуэт, неутомимо и часто сводя и разводя носки. Широкие гладкие бедра сталкивались в пародии на быстрое танго.

Он смотрел, пока не пропало все, кроме лица, нескольких разрозненных линий, обозначивших крылья, и рывками растворяющегося в темноте катафалка, потом вышел наружу.

Там, в прохладном утреннем свете, его, подбоченившись, ждали сторожа времени в белых мундирах. Один держал в руках пустые контейнеры и шевелил ногой трепещущие обрывки ленты. Второй, взяв Шепли за плечо, направил его к машине.

– Шайка Тракселя, – сказал он водителю, – новичок, должно быть. – Он кисло глянул на разбитые губы Шепли: – Похоже, передрались из-за добычи.

– Вывернули? – кивнул на пустые контейнеры водитель.

Тот, что их держал, кивнул.

– Все три. А это Десятая династия. – он наручниками пристегнул Шепли к приборной доске. – Беда с тобой, сынок, тебе тоже светит десятка. Покажется не короче десяти тысяч.

– Если только это не фальшак был, – подсказал водитель, не без сочувствия поглядывая на Шепли. – Знаешь, мертвые могилы…

Шепли сжал окровавленные губы.

– Эта была не мертвая, – твердо сказал он.

– А что за пленка там летает по ветру? – напомнил сторожам водитель.

Шепли поднял голову к слабо трепещущей под гребнем могиле. Она почти погасла.

– Это была просто личина, – сказал он. – Пустая кожура.

Когда завелся мотор, он услышал стук трех пустых барабанов, упавших за сиденье.

1961

The Time Tombs. Первая публикация в журнале Worlds Of If, март 1963.

Море волнуется раз

Перевод Г. Шокина

Ночью Мэйсон вновь уловил шум приближающегося моря, приглушенный грохот валов, прокатывающихся по близлежащим улицам. Стряхнув окончательно сон, он выбежал наружу, под свет луны, где среди омытых бетонных дворов склепами высились белые дома. В двухстах ярдах от него волны неистовствовали и пенились, захлестывая мостовые. На прутьях заборов оседали белые барашки. Россыпь брызг наполняла воздух винно-терпким привкусом морской воды.

А еще дальше – там, впереди, – глубокие воды смыкались над крышами уже ушедших под воду домов, и только торчащие кверху дымоходы передавали привет со дна. Отскочив назад – холодная пена обожгла ступни, – Мэйсон взглянул на дом, где спала его жена. С каждой ночью море приближалось на несколько ярдов, отсекая, словно гильотина, очередной кусок от пустынной лужайки.

Полчаса смотрел Мэйсон, как волны перекатывались между крышами. Светящийся прибой отбрасывал бледный сполох на облака, несущиеся над головой на суровом ветру; он же покрывал руки Мэйсона восковым блеском росы.

Но вот волны мягко улеглись, и глубокий люминесцирующий омут закрутился в обратном направлении, открывая лунному оку таинство пустынных улиц, кайму очертаний домов. Тогда Мэйсон рванулся вперед, шлепая по лужам, – но море сбегало от него, исчезая в подворотнях, проскальзывая под дверями гаражей. Он достиг конца дороги, когда небо за шпилем церкви озарил прощальный всполох. Измученный, Мэйсон вернулся в постель, и пока он спал, в его ушах трепетал голос затихающих волн.

– Прошлой ночью я снова видел море, – сказал он жене, Мириам, за завтраком.

– Ричард, – тихо отозвалась она, взглянув на мужа, – между нами и морем – как минимум тысяча миль. – Ее бледные пальцы перебирали завиток черных волос. – Выйди на дорожку и посмотри. Никакого моря нет.

– Но, радость моя, я видел…

– Ричард!

Мэйсон встал и медленно поднял ладони.

– Мириам, я почувствовал брызги на руках. Волны разбивались у моих ног. Я не спал.

– Что ж, если ты так говоришь… – Мириам встала в проеме двери, словно пытаясь своим телом отгородить супруга от странного водного мира, являющегося без приглашения в ночи. С длинными волосами цвета воронова крыла, обрамлявшими ее круглое личико, и в алом халате, распахнутом, открывавшем ее стройную шею и белую грудь, она напомнила Мэйсону героиню прерафаэлитов, застывшую в позе короля Артура.

– Ричард, ты должен показаться доктору Клифтону. Дело плохо.

Мэйсон улыбнулся. Его взор блуждал по далеким крышам, поверх деревьев.

– Не нужно беспокойства. На самом деле все до смешного просто. Ночами я слышу шум моря, выхожу – и смотрю, как волны плещутся под луной. Потом я преспокойно возвращаюсь в постель, к тебе. – он замолчал, и на его лице проступил болезненный румянец. Мэйсон, высокий и худощавый мужчина, все еще не оправился от недуга, на полгода заключившего его в четырех стенах. – Любопытно, однако, – продолжал он, – что эти волны источают столь удивительный свет. Я бы предположил, что соленость воды значительно выше нормы, но…

– Но, Ричард, – Мириам беспомощно огляделась по сторонам. Спокойствие, с которым муж рассуждал обо всех этих призрачных вещах, обескураживало ее, – моря там нет, оно – в твоем воображении. Никто, кроме тебя, его не видит.

Мэйсон кивнул, спрятав руки в карманах халата.

– Думаю, и не слышит, – добавил он мечтательно.

Он вышел из столовой и направился к себе в кабинет. Диван, где он спал во время болезни, по-прежнему стоял в углу, рядом с ним высился книжный шкаф. Мэйсон сел и взял с полки большого ископаемого моллюска. Зимой, когда он был прикован к постели, гладкая раковина в форме трубы, вызывавшая бесконечные ассоциации с древними морями и островами, исчезнувшими под толщей вод, доставляла ему