Капитан Джон - Д. Лаборантова

лет службы. Нельзя сказать, что вы случайный человек в профессии. У вас богатый опыт, вы отлично представляете специфику работы и тот образ жизни, который ведет пилот грузового корабля, регулярно совершающий дальние рейсы. Периодически вы подтверждаете знание правил техники безопасности и должностной инструкции, посещаете занятия по разбору аварийных ситуаций и так далее. Рессел, ответьте мне на один простой вопрос: будучи командиром экипажа, посадили бы вы за пульт вверенного вам корабля своего сослуживца, если бы знали, что страдает от последствий старой травмы и принимает мощные анальгетики?

Рессел поднял глаза на врача и прочитал в ответном взгляде не насмешку, которую заподозрил в словах, а только вежливое любопытство. Во рту пересохло. Крепло желание вынуть из воздуха сигарету и закурить. Члены комиссии молчали. Пустой стул с безупречно выглаженной курткой Сол торчал посреди комнаты.

— Нет, — сказал Джон.

— Что ж, это разумно, и я совершенно с вами согласен. А теперь скажите: какое, по-вашему, решение в такой ситуации примет руководство летной службы? Если речь идет об опытном пилоте, лучшем в своем роде — правда, пилот нездоров и принимает лекарства на рабочем месте?

— Руководство летной службы отстранит его от работы, — пробормотал Рессел. В колене встрепенулась боль.

— Точно. И это будет сделано исключительно в целях обеспечения безопасности. Вам ли не знать, каким нагрузкам постоянно подвергается ваш организм. Так получилось, что у ранения, полученного почти четверть века назад, возникли отсроченные последствия, и напряженная работа их порядком усугубила. Сейчас нам под силу облегчить ваше состояние, снять боль, а вот о возвращении в профессию придется забыть.

— Я из нее пока не уходил, — огрызнулся Рессел. У него похолодели руки.

— От ваших слов и действий, Рессел, уже ничего не зависит, так что не разбрасывайтесь словами, — Сол Харшл вошла в кабинет вместе со сквозняком из коридора и, коротко кивнув врачу, принялась изучать отчет.

Джону отчаянно захотелось поскорее выйти наружу, прижаться лбом к шершавой стене и разом выкурить пачку сигарет. Все было кончено, и ничто не имело смысла.

— Будьте любезны, верните мне обувь, куртку и брюки, — потребовал он.

Несмотря на бессилие и болезненную опустошенность, Джон все еще помнил, что разгуливать по улице в нижнем белье не полагается, хотя никаких писаных правил на этот счет не существовало.

— Боюсь, вам придется провести здесь некоторое время, — спокойно возразил врач. — Первичное обследование завершено, но нам нужно изучить результаты и понять, как быть дальше с вами и вашим суставом.

Джон резко поднялся с кресла и пошатнулся: в ноге снова дернулась боль.

— Я отказываюсь от любых вмешательств и прошу вернуть мне одежду.

— Послушайте, Рессел, — мягко сказал врач. — Вы взволнованны и чувствуете себя хуже, чем обычно. В таком состоянии люди не принимают важных решений.

— Я не могу больше здесь оставаться. Я вызван в директорат.

— Мы сообщим в канцелярию, чтобы вызов перенесли по нашей просьбе, а вы пока отдыхайте.

Сопроводив эту фразу легкой сожалеющей улыбкой, врач вышел. За ним потянулась комиссия. Девушка в голубом комбинезоне робко тронула Рессела за плечо.

— Пойдемте, я отведу вас в блок наблюдения.

Блоком наблюдения назывался полутемный зал на первом этаже здания, рассчитанный на восемь коек. Слева располагались двери в коридор и лабораторию, справа, за прозрачной перегородкой, — отдельный карантинный блок. Девушка ушла, пообещав принести обед. Джон вспомнил, что в последний раз ел еще до того, как они с Линденом подобрали мальчишку, но равнодушно отмахнулся: ему было не до обеда. Поскольку рядом не нашлось никакой стены, к которой можно было бы отвернуться, он улегся на койку и с головой накрылся тонким одеялом, надеясь, что его не потревожат.

Холод свежего постельного белья, чистота и запах дезраствора напомнили ему огромный военный госпиталь на мирной территории. По счастливой случайности Рессел был эвакуирован первым же санитарным бортом и попал в руки хорошего хирурга, но на этом везение закончилось: Джон заразился редкой формой лихорадки, занесенной в госпиталь с очередной партией раненых, и выздоровление затянулось на месяцы. Кое-как придя в себя, он узнал, что его медицинские и личные документы оказались уничтожены в результате сбоя в информационной системе; пришлось задержаться и ждать их восстановления. Тревога ожидания сделала Рессела мрачным и раздражительным, а лишние недели, проведенные в госпитальной палате, пробудили в нем тихую ненависть к режиму, соседям и медицинскому персоналу. Наружу он вышел на костылях — обритый наголо, исхудалый, одетый в наспех выданную форму не по размеру и признанный негодным к военной службе. Возвращаться было некуда, и Рессел отправился в распределительный лагерь для демобилизованных, где сутками сидел в углу и предавался меланхолии, а позже, оценив неудобства своего нового положения, решил все-таки бросить костыли — потребность в них на тот момент объяснялась больше психологической зависимостью, нежели подлинной невозможностью без них обходиться, — и впал в другую крайность, увлекшись непосильными физическими нагрузками. Поначалу последствия ранения никак себя не проявляли, и обрадованный Рессел стал едва ли не бегом спускаться и подниматься по лестницам. В конце концов он поскользнулся и упал, переломав больную ногу, но к повторному запрету на упражнения отнесся пренебрежительно. Чтобы заново научиться нормально ходить после этой истории, Джону понадобилось полгода. Все это время он скитался по солдатским общежитиям и реабилитационным центрам, не расставаясь с привязчивой простудой и постепенно проваливаясь в полное безразличие к мирной жизни и собственной дальнейшей участи. Стук новых костылей, легких и прочных и, в отличие от формы, идеально подобранных под его рост и вес, до сих пор иногда звучал у него в ушах.

Раздались шаги. О прикроватный стол звякнуло дно контейнера. Кто-то, должно быть, все та же девушка, немного постоял рядом и ушел. Джон подумал, что неплохо было бы уснуть — спать при ярком искусственном освещении он приучился в госпитале, — как вдруг услышал кашель. Входя в блок, Джон заметил, что одна из коек занята, но разглядывать соседа не стал, мельком подумав, что им, скорее всего, окажется ребенок со сломанным плечом. Сосед между тем как следует откашлялся и обратился к Ресселу в довольно развязной манере.

— Эй, там! Добро пожаловать! Я тут собрался сдохнуть от скуки. Третьи сутки совершенно один.

Разговаривать с соседом, кем бы тот ни был, Ресселу не хотелось, и он плотнее завернулся в одеяло.

— Вы что там, спите, что ли? — не унимался незнакомец.

Джон мысленно выругался.

— Да, сплю. И прошу меня не трогать.

— Быстро же вы засыпаете, — обиженно протянул сосед. — А я рассчитывал болтать с вами до ночи.

— Оставьте меня в покое, а?

— Какой вы злющий.

На койке