Капитан Джон - Д. Лаборантова

и отказ в доле пенсионных выплат. Впрочем, первое время Джон мог не зависеть от размера пенсии: за годы работы у него появились кое-какие сбережения — скромные по меркам большинства, но достаточные для непритязательного существования, а другое Джона и не интересовало.

Так вышло, что он мало думал о деньгах и почти не умел их тратить. В определенном смысле он вообще не знал, как жить и заботиться о самом себе вне боевого, а затем грузового флота. Каким бы странным ни казалось это при его тяге к одиночеству, Джон бывал сравнительно спокоен лишь тогда, когда сознавал себя элементом той или иной исправно функционирующей системы, всецело вовлеченным в ее организованную и четкую работу. По сути, вся его жизнь, начиная школой и заканчивая Четвертой грузовой, была подчинена принадлежности к подобным системам — и это его устраивало. Четвертая ставила перед Ресселом понятные задачи и требовала их правильного выполнения, взамен обеспечивая его заработком и удовлетворяя бытовые нужды — а в этом отношении Рессел с юных лет был неприхотлив.

Отец, в чьем замкнутом характере после смерти матери проявились мрачные деспотические черты, зарабатывал немного и, стремясь соответствовать неким идеалам, навеянным обстановкой в его конструкторском бюро, постепенно совершил бессознательный переход от разумной экономии к подлинной скупости. Щуплый Джон донашивал за долговязым Александром невзрачную мешковатую одежду, с прохладцей относился к игрушкам, любил однообразную еду из школьной столовой и развлекал себя, по примеру брата, скрупулезной подготовкой домашних заданий. Тяжелая атмосфера в доме заставила обоих мальчиков без остатка отдаться школе и ученическим делам и с болезненным упорством бороться за высокие баллы. Но если Александр продержался от подготовительного до выпускного класса и, с блеском сдав экзамены, поступил на один из престижных математических факультетов, то Джон, испорченный той легкостью, с которой ему доставались хорошие оценки, к четырнадцати годам курил, сквернословил и прогуливал уроки, шатаясь в порту среди грузовых кораблей, а вскоре и вовсе раздумал получать аттестат за полный курс. Льюис Рессел к тому времени едва замечал младшего сына, однако в мечтах все еще видел его одаренным студентом университета, поэтому известие о том, что Джон стал первокурсником флотского училища, и притом не самого лучшего, здорово его подкосило. Против военной карьеры выступал и брат, но младший из Ресселов покинул дом и быстро свыкся с новой жизнью.

Оказавшись, как и положено курсанту, на полном попечении государства, Джон питался в столовой, носил выданную форму и жил по жесткому распорядку, почти не оставлявшему свободных минут. Небольшое содержание, которое выплачивалось курсантам раз в семестр, он тратил на сигареты, книги, инструмент и материалы для моделей. Других потребностей и расходов у него практически не было. За пять лет войны, что привели к упразднению прочных связей между людьми, вещами и событиями, Рессел то ли отвык, то ли совсем разучился распоряжаться самим собой. Как выяснилось позже, пилоту крупной грузовой компании, чья работа до мельчайших деталей определялась должностной инструкцией, а дни от рейса до рейса проходили в закрытом городке, обеспеченном всем необходимым, это умение, в общем-то, и не особенно было нужно.

Нога болела, сон не шел. Джон поворочался на смятой простыне и подумал, что теперь ему придется решать, где жить и чем заниматься. В голове шумело, мысли путались, кости ломило, как при лихорадке, но усилием воли Рессел вынудил себя отвлечься от ощущений и сосредоточиться на разных неприятных вопросах. Он был уверен, что новую работу ему не предложат. И потом, оставаться в городке, где все население мгновенно узнало бы о причинах его увольнения из летной службы, Джону не хотелось. В сущности, он жил здесь из-за работы, а сам городок, несмотря на все удобства, давно ему наскучил. Друзей, кроме Линдена и Анны, Джон так и не приобрел, потому что со всеми держался отстраненно, а связь с Сол Харшл, случайная и недолгая, казалась недоразумением с самого начала. Вспомнив опять об отставке Линдена и списании «Громобоя», Джон почти смирился с мыслью о поисках нового дома, хотя и не мог сказать, что где-то в обитаемых пределах пространства есть место, где он был бы готов поселиться навсегда. Впрочем, во времена, когда пространство — покоренное, расчерченное на квадраты и сплошь пронизанное линиями дальних магистралей, — надежно легло на карты и вошло в память бортовых вычислителей, привязанность к месту не имела значения. Так и не подведя итога своим беспокойным размышлениям, Джон все-таки задремал, и даже во сне он ощущал себя измотанным и заболевшим.

— Это что, ужин, что ли? А не рано?

Возглас Дана заставил Рессела вскочить и сесть на постели. Парень без стеснения заглядывал в его контейнер с нетронутой больничной едой.

— Я три дня не ел по-человечески, только раствор для регидратации и сухие галеты, и до сих пор мне не дают ничего другого. Может, поделитесь со мной, а?

— Забирайте все, если вас от этого не вывернет наизнанку, — пробормотал Джон. Взглянув на часы, он понял, что близится вечер.

Дан уселся на свободную койку рядом и принялся быстро поглощать протертый овощной суп и белковое суфле. Покончив с едой, он поставил контейнер на пол и проникновенно сказал:

— Простите меня, Рессел. Если бы я знал, что вы капитан, я бы не был с вами так фамильярен. Но как разобрать, в каком вы звании, когда здесь все без штанов?

Выведенный из всякого терпения Джон ответил на это здравое замечание кратко и не вполне по существу, но Дан только рассмеялся и закинул ноги на спинку кровати.

Послышались торопливые шаги. Хмурый молодой человек, в котором Джон узнал практиканта, накануне дежурившего в пункте послерейсового осмотра, вошел в блок и сразу набросился на Дана:

— Вы почему валяетесь на чужой постели?

— Не на чужой, а на пустой. Здесь же никого нет, — рассудительно ответил тот, и Рессел снова подумал, что было бы неплохо запустить в него ботинком.

Практикант раздраженно потер лоб.

— Вообще-то я пришел сказать, что с завтрашнего утра вы считаетесь арестованным за тяжкое нарушение трудовой дисциплины и отправляетесь на принудительные работы сроком в два месяца с дальнейшим увольнением и отзывом стажерской лицензии, — огласив эту канцелярскую формулировку, он прибавил не без ехидства: — Допрыгались. И нечего притворяться идиотом. Психиатр признал вас нормальным.

— Принудительные работы? Я же болен, разве нет?

— Вы в состоянии шляться по коридорам, курить в неположенных местах и приставать ко всем с разговорами, а значит, здоровы, — отрезал медик.

— Вы не скажете, когда я смогу отсюда уйти? — обратился к нему Рессел. Мысль о ночи под