Капитан Джон - Д. Лаборантова

комиссии, оформленный по всем правилам, и явиться в управление для разговора с начальником летной службы. Скорее всего, разговор этот не сулил Ресселу ничего хорошего. О том, что последует за ним, он пока не думал.

Дан исчез, оставив неубранную постель и скомканную пижаму — должно быть, отправился нести заслуженную трудовую повинность в кухонном цеху или на работах по озеленению. Жилец карантинного блока затаился между матрасом и одеялом, и лишь очертания тела под ворохом постельного белья выдавали его присутствие.

В уборной, как и везде, было прохладно и пусто. Вынужденный поход к начальству предполагал соответствие определенным правилам приличия, и Джон приблизился к зеркалу. Впервые за двое суток увидев собственное отражение, он понял, что так плохо ему не доводилось выглядеть даже после двух тяжелых рейсов подряд — а подобное изредка, но случалось. Ответный взгляд исходил от бесконечно усталого, серого и разом на годы постаревшего человека с резко очерченными морщинами на лбу и запавшими щеками. Сносное впечатление производила разве что чистая одежда. Найдя в кармане гребень, Джон расчесал встрепанные волосы на привычный пробор и пригладил их мокрой рукой. Борода утратила форму, но возиться с ней было некогда. От ледяной воды горело лицо. Рессел повернулся к зеркалу спиной и, заметно хромая, двинулся по коридору. Тревога и неустроенность наступившего дня толкали его наружу.

Дежурный врач забрал у Рессела идентификационный браслет с позвякивающим жетоном и поднес к ближайшему порту центральной информационной системы. Джон тронул теплую от чужого прикосновения застежку: теперь он носил на себе документ, содержание которого неминуемо должно было повлечь за собой конец работы в Четвертой грузовой. Внутри кольнуло.

— Все, можете идти. Возвращайтесь, если соберетесь лечить ногу.

— Хорошо, — ответил Рессел, подумав про себя, что скорее согласится непрерывно терпеть боль вроде сегодняшней, чем позволит врачам трогать злосчастное колено. Он был готов к худшему и желал одного — чтобы приступы со временем не стали слишком продолжительными, хотя и понимал, что именно это произойдет неизбежно и скоро.

О вчерашней грозе напоминали сорванные ветром листья на тротуаре. Лужи высохли за ночь. Новостное табло на площади уведомляло жителей об очередном городском собрании; повестка дня — благоустройство дальнего квартала, праздник в честь окончания школьного года и прочее; допускается неявка по уважительным причинам. Джон усмехнулся: регулярные рейсы обычно избавляли его от посещения подобных мероприятий, но иногда он появлялся в общем зале, чтобы почитать книгу в заднем ряду или перекинуться парой слов с кем-нибудь из знакомых. В последний раз он вообще умудрился заснуть, уронив голову Линдену на плечо, и тот не будил его, пока не понадобилось голосовать по какому-то вопросу.

Из окон столовой доносился звон приборов, раскатисто шумели голоса. У дворца небольшая толпа провожала оркестрантов; гастролеры стояли на ступеньках, позируя для прощального фотоснимка. Двое техников, жизнерадостно перекликаясь, ремонтировали уличный фонарь. С Ресселом то и дело здоровались идущие навстречу люди: одни только что вернулись из рейсов, другие спешили на станцию, третьи шли по делам или просто гуляли. Исключенный из общего движения, он рассеянно, не глядя отвечал на приветствия. Мертвый кончик сигареты пеплом сыпался под ноги. Отделанное мозаикой трехэтажное здание управления приближалось с каждым шагом.

У входа Джон бросил в урну окурок и снова пригладил волосы. Секретарь канцелярии, сверившись с планом приема на день, пропустила Рессела в пустой кабинет и велела ждать. Система связи позволяла отслеживать производственный процесс непосредственно из городка, но начальник летной службы по утрам предпочитал бывать на станции, лично инструктируя экипажи. Вот и сейчас он задерживался после планерки. Джон сел на диван и принялся разглядывать обстановку. Он был с ней знаком, но не настолько хорошо, чтобы помнить детали: в просторном полутемном кабинете на первом этаже управления Джон бывал раз в год или около того, а поводом для последней беседы с начальником, к вящему стыду Рессела, стала случайная драка; именно за нее он и получил свой единственный выговор — о чем, однако, почти не жалел. Подвыпившие крепкие парни в центральном порту Леды прицепились к ним с Линденом безо всякой причины и просто нарвались на сдачу. Единственным некрасивым моментом во всей этой истории, как считал Джон, было то, что произошла она в рабочее время и практически на глазах у офицера охраны порядка. Если бы не это обстоятельство, никто бы и не заметил, как двое пилотов Четвертой заслуженно выдали местному хулиганью пару затрещин.

Вдоль стен кабинета стояли стеллажи для списанных бортовых журналов, личных дел и прочей документации на физических носителях, еще не переданной в архив. Тихо щелкали большие механические часы. Слева от Рессела висели огромная карта центральных систем и два монитора; на них отображалось положение всех кораблей Четвертой в пространстве и на станционных платформах. Джон подумал о сослуживцах, занятых обычной работой вместо того, чтобы ерзать на неудобном диване в ожидании трудного разговора, и раздраженно отвернулся. Прямо перед ним стоял длинный стол, совершенно пустой, если не считать пульта управления картой, селектора и вычурного набора перьев, подаренного, должно быть, по какому-нибудь официальному поводу и неудобного для письма. Под потолком висела модель станции с городом-спутником, но рассмотреть ее Рессел не успел — раздвижная дверь пропустила в кабинет начальника летной службы.

Вентор Дален, крупный лысоватый человек пятидесяти с небольшим лет, занимал свою должность последние двадцать, и нельзя было сказать, что он плохо с нею справлялся: грузы Четвертой исправно доставлялись по назначению, серьезных аварий давно не случалось, а мелкие происшествия, которые объяснялись износом техники или недостаточно тщательным отбором пилотов, Дален воспринимал как неизбежные будничные неурядицы — если, разумеется, в дело не вступали надзорные органы. При Далене, впрочем, проверки проходили гладко: он следил за тем, чтобы документы содержались в идеальном порядке, инструкторов государственной комиссии, раз в год приезжавших для выполнения контрольных рейсов, отправлял к опытным экипажам, а любую инспекцию умел выпроводить вовремя. Словом, все были довольны, и вопрос о выборе нового начальника летной службы уже несколько раз решался формальным переназначением Далена. В молодости он сам летал на грузовых кораблях, но после войны был досрочно списан по болезни и переведен в управление; текущая должность стала вершиной его карьеры. Неизвестно, имелись ли у застрявшего на посту начальника иные притязания. Вероятнее всего, нет: возраст его не располагал к переменам, а практическая хватка и стремление сглаживать углы, преобладавшие в его натуре, указывали на готовность обойтись достигнутым. Конечно, многие в Четвертой считали, что Дален засиделся на месте и своей осторожностью в делах не принес коллективу не только вреда,