Капитан Джон - Д. Лаборантова

у прозрачной стены карантинного блока сидел светловолосый парень в желтой больничной пижаме. Зеленовато-серым цветом лица и заострившимися чертами он походил на человека, выздоравливающего после тяжелого отравления, но жизнерадостно улыбался и стрелял по сторонам нахальными глазами.

— Моя фамилия Дан. Скоро я стану бывшим стажером Четвертой грузовой компании, ну а пока умираю от скуки. Столько времени было не с кем поговорить, страшно подумать.

Джон хмыкнул и неожиданно для себя ответил:

— А моя фамилия Рессел, и я скоро стану бывшим пилотом той же самой грузовой компании. Так это вы напились какой-то дряни?

— А, так вы все обо мне знаете. Ну да, я.

— И с какой же, простите, целью? — поинтересовался Рессел, со злостью подумав, что безмозглый стажер повинен во многих бедах и даже не догадывается об этом.

— По правде говоря, все из-за того, что я не смог отказаться от распределения. Я совсем не собирался здесь работать. Мои попытки мелкого саботажа никто не принял всерьез — видно, списали на неопытность. Ну я и решил: если выкинуть что-нибудь эдакое, меня просто выгонят отсюда и пошлют в другое место. Результат немного превзошел ожидания. В общем, я как-то не учел, что после такой истории останусь не у дел. Теперь мне светят исправительные работы, какая-нибудь ерунда вроде оператора мойки. А вас за что?

— Нога, — хмуро бросил Рессел.

Он не стремился вдаваться в подробности. Можно было не отвечать, но Джон чувствовал, что молчанием от болтливого Дана не отделаться, а на достойный отпор не хватало сил.

— Ясно. То есть нет. Какая нога? Ваша? Болит? А, неважно, не обращайте внимания. Не на ногу — вам от нее, ясное дело, деваться некуда, — на меня. Я долго страдал из-за отсутствия собеседников.

Джон внезапно обнаружил, что пределы его терпения располагаются гораздо ближе, чем он считал еще минуту назад.

— Дан, вы невыносимы. Если бы вы были моим стажером, я выдрал бы вас ремнем.

— Сомневаюсь, — возразил сосед. — Вам для начала пришлось бы меня догнать, а с вашей ногой, насколько я понимаю, это не так-то просто.

— Нет, я выдрал бы вас ремнем и подал бы рапорт в управление, потому что вы сокрушительно глупы и позволяете себе опасные шутки. Как вас вообще взяли учиться на пилота?

Дан расхохотался.

— Я умею притворяться умным, когда нужно. Ну, знаю, как отвечать на все эти идиотские вопросы в тестах. Кстати, учился я неплохо. Послушайте, раз вам расхотелось спать, давайте сыграем в карты, — он вынул из кармана пижамной рубашки новенькую пластиковую колоду.

— Не хочу. Я не играю в карты.

— А во что играете? Где-то здесь была шахматная доска, но я в этом деле новичок, да и простор для жульничества невелик.

— Говорю же, оставьте меня в покое, — обозлился Рессел.

Дан, чьи глаза горели нездоровым воодушевлением расторможенного подростка, нравился ему все меньше — вернее сказать, не нравился совсем. После того, как Джон бросил школу и стал курсантом, он привык делить жилое пространство с разными людьми, и далеко не все из них были приятны и близки ему по темпераменту или мировоззрению. Но Джон запросто терпел неудобства, умел при крайней надобности постоять за себя и в словесных стычках, и кулаками, а чистота и соблюдение режима были для него важнее, чем непременные дружеские отношения. К третьему курсу, вполне изучив закономерности существования в замкнутом коллективе, Джон достиг определенного равновесия между борьбой за собственные интересы и умением избегать конфликтов, сохранив его и в зрелые годы. И все же Дан — самоуверенный, болтливый и нагловатый юнец, чье обаяние было настолько велико, что все его проделки доселе оставались безнаказанными, а товарищи наверняка с восторгом принимали всякую затею, — принадлежал к тому разряду людей, общение с которыми давалось Ресселу хуже всего. И если в училище драки между курсантами помладше были делом хоть и наказуемым, но совершенно естественным, то мысль швырнуть чем-нибудь тяжелым в соседа по больничной палате представлялась Ресселу достаточно нелепой, чтобы воздержаться от ее воплощения. Он вздохнул и снова с головой укрылся одеялом.

Но Дан и не думал замолкать.

— Я трое суток провел в полном одиночестве, если не считать этого юного дикаря за перегородкой. Он появился вчера под вечер, а потом исчез.

— Какого еще дикаря? — сердито спросил Джон и подумал, что попал в отличную компанию.

— Да тут в карантине какой-то ребенок, и с ним явно творится что-то не то: обычно дети задают вопросы, а этот ничего не говорил и ошалело пялился в потолок. Я наблюдал за ним от скуки. Ему чем-то не понравилась кровать. Он, подумайте только, залез под нее, да еще пытался содрать с руки повязку. А как он ел!.. Страшно было смотреть. В общем, весьма занятный персонаж.

— И где он теперь? — полюбопытствовал Рессел.

— Понятия не имею. Я недавно выходил в уборную, а когда вернулся, его уже не было. Может, сбежал, хотя я плохо представляю, как он это провернул. Если он вдруг появится опять, сами на него полюбуетесь.

«Я его уже видел», — чуть было не ответил Рессел, но промолчал. Еще не хватало рассказывать этому придурку, откуда взялся мальчишка.

— Ладно, — разочарованно протянул Дан. — Вас, видно, и правда лучше не трогать. Пойду курить. Если датчик задымления в коридоре сработает, здесь на пару минут станет весело.

Рессел мысленно пожелал ему не возвращаться и с тоской вспомнил о пачке сигарет — она осталась в кармане запертых в кладовой брюк. Спать расхотелось. Колено глухо ныло. Джон закрыл глаза и задумался.

Глава 12

Итак, врач, возглавлявший комиссию, ясно дал понять, что о работе придется забыть. Теперь все зависело от решения директората. Иногда списанным пилотам Четвертой предлагали другую работу в городке или на станции: молодежь расходилась по техническим и производственным бригадам, более опытные занимали должности диспетчеров или инструкторов. Кого-то даже включали в состав управления. В сравнении с регулярными рейсами все это выглядело уныло, но позволяло жить дальше, не беспокоясь о самостоятельном поиске заработка и способов унять тоску. Поэтому почти все пилоты, чья работа на дальних рейсах по разным причинам заканчивалась до срока, чаще всего соглашались на перевод в наземные службы. Однако и это предлагали не каждому. Что касалось Рессела, то возраст и участие в войне однозначно говорили в пользу отставки, а уж после истории, в которой фигурировали препарат № 1920, нелегальный пассажир и утаенное от врачей больное колено, Ресселу стоило рассчитывать не на благорасположение начальства, а на дисциплинарное взыскание или даже крупный штраф, а то