Бледные Лица - Влад Апостол

Он попытался улыбнуться, но не получилось. Охранник ждал у прохода и постукивал пальцами по ремню.

Первую ночь Алекс не спал.

Свет в секторе не выключали полностью. Лампы под потолком горели тускло и дрожали от генератора. Каждые полчаса проходил патруль: два человека с фонарями, один медик. Они светили не в лица, а на руки, на шею, на простыни. Искали пятна, кровь, странные позы, неестественную неподвижность.

Где-то за стеной кричала женщина.

Долго.

Сначала словами, потом просто голосом.

Потом голос оборвался. Не резко — как радио, у которого убрали громкость.

Матео вернулся только утром, перед проверкой температуры. Волосы у него слиплись на лбу, под глазами легли серые тени. Он сел на край матраса, не снимая куртки.

— Вы слышали женщину? — спросил он.

— Да.

— Я думал, это у нас в отсеке. Потом понял, что за стеной.

Алекс поднялся на локте.

— Что у тебя спрашивали?

— Район. Улицу. Телефоны родителей. Телефон соседа. Телефон деканата. Как будто я справочная служба перед концом света.

— Дозвонились?

Матео покачал головой.

— Один номер начал гудеть. Я даже обрадовался. Потом женский голос сказал, что абонент недоступен. Никогда раньше так не ненавидел вежливых женщин.

Он потёр лицо ладонями.

— Вы думаете, Мадрид ещё держится?

Алекс посмотрел на людей в очереди к термометрам. Кто-то уже спорил с медиком, что температура поднялась от одеяла. Кто-то пытался разбудить ребёнка и не мог найти второй ботинок.

— Мадрид большой, — сказал он.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Матео кивнул. Без благодарности и без обиды.

— Ладно. Большой — уже лучше, чем ничего.

На второй день они узнали распорядок.

В шесть утра — проверка температуры. Очередь к столам, термометр в ухо, фонарь в глаза, вопрос: «Боль? Тошнота? Запахи? Слышите голоса? Есть желание причинить вред?» Последний вопрос сначала казался диким. Потом перестал.

В восемь — вода.

В десять — списки на стенде. Тех, кого переводили, вызывали по номерам. Иногда люди радовались, думая, что это выход. Иногда возвращались за вещами молча и уходили с медиками за сетку. Иногда не возвращались.

Днём — ожидание.

Ожидание оказалось работой. Люди занимались им по-разному. Кто-то молился. Кто-то составлял на бумаге маршрут домой. Кто-то ругался с охраной до хрипоты. Одна девушка каждый день мыла пластиковый стакан так тщательно, будто от этого зависел порядок в мире. Мальчик из Севильи строил из пустых коробок город и ставил на крышу маленькую машинку. Бабушка с сахаром сторожила его постройки, пока он спал.

Алекс ходил к информационному столу.

Сначала раз в день. Потом два. Потом его начали узнавать.

— Норвегия? — спрашивала женщина с короткими волосами, не поднимая глаз.

— Да.

— Международные запросы принимаются. Перемещение иностранных граждан приостановлено до решения санитарного штаба.

— Когда?

— Следите за стендом.

На стенде каждый день появлялись новые листы, но ни один не был про Норвегию. Были списки номеров, просьба экономить воду, предупреждение о наказании за драки, схема медицинского сектора, которую тут же заклеили другой бумагой. Один раз вывесили карту безопасных коридоров, но через час сняли.

На третий день в секторе «С» забрали Нуну.

Он кашлял с первого вечера, и все делали вид, что верят в сигареты. Утром он стоял в очереди к термометру, шутил с мальчиком из Севильи, что грузовики хуже любой болезни. Потом у него из носа пошла кровь.

Не много.

Одна тонкая струйка.

Но медик увидел.

Нуну попытался вытереть рукавом и сказал:

— Давление.

Его попросили отойти к жёлтой линии.

— Я водитель, — сказал он. — У меня документы в машине.

— Отойдите.

— Это давление. У меня всегда.

Двое охранников подошли не спеша. Один держал пластиковый щит. Второй — длинную петлю на металлической ручке, как у людей, которые ловят бродячих собак.

Сектор замолчал.

Нуну увидел петлю и перестал спорить.

— Не надо так, — сказал он.

Именно это было хуже всего. Не крик, не драка. Он просто сказал: «Не надо так», нормальным голосом.

Его увели.

Через час матрас Нуну забрали, пол протёрли хлоркой, а его сухой паёк положили обратно в общую коробку.

Матео смотрел на пустое место.

— Он курил?

— Не знаю.

— Я видел у него сигареты.

— Значит, курил.

— Тогда, может...

Он не договорил.

На четвёртый день Матео нашёл Рауля.

Это случилось у стенда, где вывешивали списки переводов. Туда постоянно подходили люди из разных секторов, и охрана отгоняла их назад. В тот день через центральный проход вели группу из сектора «М». На их картонках были номера с другой буквой, а на рукавах — синяя полоска. Алекс стоял рядом с Матео, когда тот вдруг перестал дышать.

— Что?

Матео шагнул к сетке.

— Рауль.

В группе шёл высокий худой мужчина с седой щетиной и перевязанной ладонью. Он нёс коробку с пластиковыми трубками. Услышав голос, повернулся не сразу. Потом увидел Матео и замер.

— Матео?

Охранник между ними поднял руку.

— Назад.

— Это мой племянник, — сказал мужчина.

— Назад.

Матео вцепился пальцами в сетку.

— Ты видел маму?

Рауль посмотрел на охранника, потом на Матео.

— Нет.

Слово ударило хуже, чем если бы он начал объяснять.

— А отец?

— Не видел.

— Они в Мадриде?

Рауль открыл рот, но охранник толкнул его дальше.

— Проходите.

— Рауль!

Мужчина успел только сказать:

— Я в ремонтной бригаде! Сектор «М»!

Потом его увели за контейнеры.

Матео долго стоял у сетки. Охранник сказал ему отойти. Матео отошёл, но как-то не весь: тело ушло, глаза остались там, где исчез Рауль.

Вечером Рауль пришёл к их сектору.

Не один. С сопровождающим. На нём была серая жилетка ремонтной бригады и та же картонка с номером. В руках — ящик с инструментами. Формально он проверял протекающий кран у бака с водой. Фактически охранник позволил ему десять минут разговора через сетку.

— Мадрид закрыт, — сказал Рауль тихо, подкручивая гайку, которая не нуждалась в подкручивании. — Не весь, но для нас — закрыт. Кольцевые дороги стоят. Людей выводят секторами, если могут. Я был на южном пункте. Потом нас сюда.

— Мама?

— Я не видел её, Матео.

— Ты можешь узнать?

— Пытаюсь. У меня есть доступ к ремонтным спискам, не к людям.

— А телефон?

Рауль покачал головой.

— Там связь умерла раньше,