Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Владимировна Резанова

Заполучив в свои руки такой любопытный экземпляр, как Кери (обладание магической энергией вкупе с полным неумением – или нежеланием – им воспользоваться), Горонви возможно, предпочел бы исследовать ее самолично. Но он еще не обзавелся в Дробезе лабораторией и подходящим оборудованием. Поневоле позавидуешь Аойфе, да.

Ничего, сойдет и камера пыток. И уцелевший палач для грязной работы. Проклятье, Горонви ведь предупреждал князя, что тот парень может не подчиниться его приказам. Случается такое с мужчинами – женщина оказывается дороже вышестоящего начальства. Крайне редко, но случается. Ладно, его выкинули за ненадобностью, и можно забыть о нем. Хотя его светлость непременно пожелает побаловать себя показательной казнью отступника. Так что парень еще пригодится. Будет играть в сцене казни несвойственную ему роль.

А вот от Фиахры быстро не отделаться. Любопытно ему, видите ли, знать, для чего Горонви непременно понадобилась девка палача и ради чего положили насмерть дельных солдат. И он возжелал присутствовать на допросе. Так что их в камере было трое. Горонви, Фиахра и Хусса. Ну и арестантка, но она не считается. Протоколисту здесь делать было нечего. Комендант не соизволил прийти. А вот Хусса готов был приняться за дело с энтузиазмом. Еще бы! Такие перспективы! В глубине души, конечно, Хусса мечтал когда-нибудь занять место Дабара. Но не подозревал, что это произойдет так быстро.

– Как она? Пришла в себя? – спросил Горонви.

– Ага, – исполнительно отвечал Хусса. – Даже и не прикидывается, что без памяти. Плачет, Дабара зовет…

Она и в самом деле звала Дабара. Кери не видела, как его связали, она потеряла сознание раньше и до последнего мгновения надеялась, что он сумел вырваться. А если он бежал, то спасет ее. Как делал это прежде, как пытался спасти сегодня. Нужно только продержаться. Почему ее схватили, что им от нее нужно, Кери не спрашивала. Равно как и не уверяла в своей невиновности. Весь мир – враги, ни от кого нельзя ждать добра. Существует только Дабар.

Но, увидев в дверях того человека, которому вчера подала воды в этой самой камере, Кери почему-то сразу поняла – Дабар не придет.

Она снова заплакала. Беззвучно.

– Приступим, что ли? – сказал Фиахра.

Он был спокоен. Но, когда Хусса с готовностью сорвал с пленницы одежду, брезгливо поморщился.

– Надо же! Мерзость какая!

– Это не я, – заверил Хусса.

Фиахра окинул взглядом шрамы, уродовавшие тело женщины.

– Да уж вижу, что не ты. Наш душегуб… бывший наш… оказывается, имел весьма специфические пристрастия. Слышал я о таком, но прежде не сталкивался.

Он сплюнул с отвращением.

Горонви также внимательно разглядывал шрамы на теле Кери, однако его интерес питала совсем другая причина. Он вспомнил ритуал пробуждения Силы, увиденный в амфитеатре. Люди там били себя ножами, хлестали цепями и плетьми. Сами, добровольно. Так что, возможно, сожитель женщины не имеет к этим шрамам никакого отношения. Или он был просто исполнителем ее воли.

Если она прибегала к ритуалам, о которых Горонви лишь догадывался, то она еще опаснее, чем представлялось. Но Горонви по-прежнему не чувствовал никаких признаков присутствия Силы.

Проще всего было бы заглянуть в ее память. Прочитать все там. Теперь Горонви был в состоянии это сделать. Но он не мог себя заставить. Вспоминал яростные синие глаза, так не похожие на эти – потускневшие от заполнявших слез, – серебряное пламя, сжигавшее сознание, – и не мог.

Он махнул рукой Хуссе.

– Приступай, братец. Но не слишком усердствуй. А я буду задавать вопросы.

Время исчезло. Сколько он здесь – дни? месяцы? – Дабар не знал. И вспомнить уже не мог. Он был сильнее обычного человека. И одновременно слабее. Какой-нибудь хилый бродяга был бы сейчас крепче, чем Дабар. Потому что кормить узника все же не забывали – швыряли сверху хлеб, еще какие-то объедки. Когда спустили по веревке кувшин с водой, он попытался веревку перехватить и – даже не выбраться по ней, а стянуть тюремщика вниз. Тот оказался сообразительным, а может, страх подсказал – веревку выпустил, хоть и казенная. Пусть стоимость из жалованья вычитают – жизнь дороже.

После этого пить долго не давали. От жажды он не умер – здешняя сырость помогла, можно было слизывать воду, выступавшую на стенах. Потом швыряли смоченные водой тряпки, а пару раз – питье в засушенной тыкве.

Но это уже не имело значения. Слабость сломала его.

Такую ли судьбу Аойфе предназначила своему созданию, когда отказалась убить его, когда велела самому искать выход?

Дабар не знал. И ему было все равно.

Голос вывел его из забытья.

– Мальчик! Мальчик!

Голос доносился сверху – сдавленный, приглушенный.

Неужели Аойфе все же пришла? Он никогда не надеялся на ее помощь, но…

Но она называла его «сыном», а «мальчиком» – никогда.

И голос, если вслушаться, даже измененный расстоянием, был мужской.

– Мальчик, это я, Киган! Ты помнишь меня.

Он не помнил. Да и какая теперь разница?

– Киган… аптекарь. Ты сказал, что лучше нам больше никогда не встречаться. Я понял потом, что ты имел в виду. Ан вот как оно получилось.

Дабар не ответил.

– Меня вызвали сюда… снадобья давать… тебе и девушке твоей. Чтоб вы не умерли до казни. Я готовил, а тебе велено было и сонного зелья в питье добавить, чтоб не буйствовал. Только ты и так бы не буйствовал, ты же болен, я еще тогда заметил.

Всего этого говорить не следовало. Киган понимал. Но угрюмый молодой человек, который помог ему доехать до Дробезы, когда-то искренне пожелал аптекарю добра. Он имел право знать.

– Твоя девушка жива, но ее казнят. Как и тебя. Я бы помог вам, но тогда казнят меня самого.

«Помочь» на языке Кигана означало «отравить». Убить без мучений. Будь он лекарем, он сумел бы сделать это незаметно. Но поставщик снадобий сразу попадет под подозрение.

Дабар, наконец, сумел разлепить спекшиеся губы.

– Спус… тись…

– Что?

Язык не слушался, пришлось повторить.

– Спустись… сюда…

Ему было все равно, кто там и что говорит. Главное, здесь кто-то есть. Живой. Если заманить его сюда, сломать шею старику он еще сумеет.

Каким-то образом Киган почувствовал опасность. Может, к старости обострилась подозрительность, может, еще что. И, какое бы сочувствие ни вызывал у него человек, обреченный на муки, проверять, верны ли его опасения, он не собирался.

Он усмехнулся – и странен был этот смешок в устах добродушного старика.

– Нет, мальчик. Стар я. И если ты умрешь до казни, я не буду к тому причастен. Но, сдается мне, ты не умрешь.

После первого допроса Кери Фиахра туда больше не ходил. Не то чтоб допросы женщин его очень шокировали. Всякого он повидал за свою жизнь. Да и мучили ее не так чтоб сильно, применяют меры и более действенные. Но в происходящем с самого начала было что-то