Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Владимировна Резанова

решили, что зрелище того стоит. За повозками простолюдинов катили кареты дворян и духовенства, благо дорога за время строительства была проложена. Сам Лайгде, пользуясь ясной погодой, ехал верхом, оставив супругу в карете довольствоваться обществом Зофиар и Фиахры.

Княгиня Томэй вовсе не жаждала этого зрелища. Она, конечно, скучала, но лучше комфортно скучать во дворце, чем трястись в карете и наблюдать публичное кровопролитие. К тому же Кранай, набегавшись, простудился, и лекарь посоветовал оставить его дома, хоть он и желал поехать. Что ж, следовало показать ему, что он уже большой мальчик и матушка не будет сидеть у его постели. Вдобавок стоило бы все же взглянуть на пресловутый амфитеатр, о котором было столько толков. Ради этого приходилось терпеть и тряский путь в карете, и утомительное соседство толпы, и публичную казнь.

Увидев древнюю постройку, Томэй согласилась, что, по крайней мере, тут ее ожидания не обманули. Величественное строение, величественное. Ах, эта сияющая под осенним солнцем белизна… Если бы не публика, зрелищем можно было бы насладиться в полной мере. Но, к сожалению, горожане порасселись на склоне самым пошлым образом, раскинувшись на белокаменных скамьях со своими краюхами хлеба, кульками с орехами и тыквенными семечками и кувшинами пива. Они алкали вознаградить себя за лишения в пути и теперь одобряли новое начинание. Так смотреть казнь было гораздо удобнее.

Князь и его окружение, разумеется, были ограждены от простолюдинов. Для почетных зрителей имелась ложа. Ее даже не пришлось строить, она была здесь изначально, что подтвердило догадки Горонви – экзарх Дробы некогда присутствовал на здешних ритуалах. Сейчас для удобства его светлости с супругой на каменных сиденьях расстелили ковры и разбросали подушки, так что Томэй, поднявшись по лестнице, опираясь на руку мужа, смогла разместиться с возможным удобством.

Горонви также находился в ложе, но приехал он гораздо раньше других почетных гостей. Он был среди тех, кто отвечал за доставку приговоренных к месту казни и организацию экзекуции в целом. Получалось, что он оттеснил Фиахру от его привычных обязанностей, но Фиахра, странное дело, не выказывал недовольства. Может быть, и впрямь был слишком занят другим. А может, затаил обиду до времени. Но это неважно.

Казнь должна была происходить не на помосте – на арене. Вот уж новшество так новшество – когда зрители смотрят не вверх, а вниз. Но до того, как осужденных туда спустят, наверху тоже было на что посмотреть.

Храм, где некогда происходили радения, из всех здешних построек пострадал больше всего. Не было ни статуй, ни внутренних помещений. Остались лишь стены и несколько ребристых колонн, подпиравших крышу. На эту крышу и водрузили клетки с осужденными. Такая фантазия пришла в голову Горонви, и Хуссе с помощником (имя которого никто по-прежнему не брал за труд запомнить) и отряженным для содействия стражникам пришлось изрядно попыхтеть, чтоб эту фантазию воплотить. Однако, когда все было завершено, Хусса вынужден был признать: мучились они не напрасно, вид был исключительно эффектный. Сам бы он попросту привязал или приковал приговоренных к колоннам, но Горонви заявил, что это пошло. Действие будет идти долго, заключенные в клетках создадут надлежащий фон, а чтоб их как следует было видно из амфитеатра, следует установить клетки на крыше. Втаскивали на канатах, с помощью веревки, но потом соорудили временную лестницу, чтоб каждого поочередно спускать по ней вниз, уже извлеченного из клетки.

Хусса был до чрезвычайности взволнован. Он совершил немало казней, но сегодняшняя должна была стать особенной. Никому, даже Дабару – да что там Дабару, и королевским палачам в Лейре или Герне не приходилось действовать в такой выигрышной обстановке. Он твердо решил, что не провалится, и не перечил Горонви в самых диковинных его измышлениях. Сегодня должны были умереть пятеро приговоренных, но клеток над колоннадой было только четыре.

Дабар, Олери, Фреки и музыкант. Прочих подследственных оставили до следующего раза.

Дабар должен был идти вторым номером, но он вызывал у Хуссы наибольшее беспокойство. Не потому, что бывший палач мог оказать сопротивление. Как раз наоборот. Он был настолько плох, что Хусса еще в пути опасался, что тот не дотянет до места. А если приговоренный дохнет до казни, это вызывает законные сомнения в профессионализме палача. А меж тем Хусса до него даже не дотронулся! Кто ж знал, что он хлипкий такой?

Убил бы! Сволочь. Остальные хоть ведут себя как подобает – кто решетку трясет, кто воет, кто ругается, а этот лежит, как дохлятина.

То, что он и так убьет Дабара, в мысли Хуссе не приходило. Палач не убивает, палач казнит.

По приговору суда государственным преступникам полагалось четвертование. Благороднорожденным, учитывая происхождение и ходатайства родственников, наказание было милосердно смягчено и заменено отсечением головы от тела. Так даже лучше. Иначе слишком утомительный получится день. Учитывая, что предназначено номеру первому.

Ее вывели из-за колонны на арену – босую, в длинной рубахе из небеленого холста. Стыдливость зрителей не должна быть оскорблена. Она была в состоянии передвигаться самостоятельно. В последние дни ее не допрашивали. Горонви сказал – она не должна быть обессилена. Хусса был с ним согласен – какой смысл в казни, если осужденный ничего не чувствует? А казнь предстояла непростая, ничего подобного в практике Хуссы не было, и не зря он так волновался. Когда Горонви рассказал ему про эти самые «железные гребни», Хусса перетряс весь инвентарь и в городской тюрьме, и в Дворцовом пристрое – ничего подобного не нашел. Хорошо, помощник подсказал, какой есть похожий инструмент, который нетрудно раздобыть. Борона! Обычная крестьянская борона – почти то же самое. Только зубья наточить поострее. Но не слишком. Короче, приобрел Хусса две штуки, благо платила казна, помощник немного усовершенствовал, и Горонви это одобрил.

Женщина как будто не понимала, что происходит. Вертела головой, словно взглядом искала кого-то. Беспрекословно, не дергаясь, позволила привязать себя к доске. Это она правильно… И только когда борону вместе с ней положили на плиты арены и зубья впились в ее тело, она закричала. Еще не от боли – от отчаяния.

Ну, пора. Хусса вздохнул, как дебютант перед решающим монологом, взмахнул палицей и ударил. Главное – соблюсти меру. Пока она просто была распята на зубьях, они могли разве что кожу ей порвать. А нужно, чтоб вонзились глубже. Но не слишком глубоко, а то помрет прежде времени. И нельзя попадать по лицу. Осужденную привязали так, что голова болтается свободно, – ее Хусса отрубит в самом конце. И когда он поднимет голову за волосы – показать князю и народу, – лицо не должно быть изуродовано, иначе эффект пропадет. Наверное, тот, кто увечил ее прежде, это понимал.