Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Владимировна Резанова

Теперь она не говорила. Она кричала – от боли, только от боли. Публика внимала в молчаливом возбуждении. Горонви не ошибся, когда предложил казнить ее первой. Казнь женщины, особенно молодой и красивой, всегда действует на толпу опьяняюще.

Горонви также молча смотрел, как кровь пропитывает холщовую рубаху, стекает между плитами. Боль, которую она испытывает, чудовищна, но это только начало. Боль должна стать невыносимой. В этом и состоял смысл казни «раздирание железными гребнями», изобретенной в Союзной империи.

В этом смысл опыта.

Кровь, утекающая в землю. Кровь человека, обладающего даром, но не способного этим даром воспользоваться. Что вызовет она к жизни в миг смерти?

Он знал, как призвать огонь небесный, и умел это делать. Но огонь из земли… не тому ли был посвящен древний ритуал? Во что превращалась чаша, переполненная кровью?

Помощник подволок вторую борону. Вдвоем с Хуссой они перевернули ее, подняли и положили на женщину. Потом помощник вспрыгнул наверх и потоптался – дабы острия вонзились как следует. После чего слез, схватился за веревку, прикрепленную к раме верхней бороны, Хусса – за веревку нижней, и они потянули в разные стороны.

Если кто-то до этого мгновения пытался отпускать непристойные шутки (ибо зрелище являло собой нечто омерзительно похабное), то сейчас они смолкли. В Дробезе повидали всякие казни, но чтоб живого человека медленно и методично рвали на куски… Должно быть, Дробеза и впрямь была отсталым государством.

Княгине Томэй стоило больших трудов сохранить привычную сдержанность. В глубине души она корила себя за слабость и старалась смотреть прямо перед собой. Но если бы повела глазами по сторонам, то поняла бы, что есть и послабее нее. Фиахра не просто побледнел, его бледность приобрела зеленоватый оттенок. Зофиар приложила к губам платок, пропитанный ароматическим уксусом. А вот его светлость глядел на происходящее с каким-то странно мечтательным выражением.

Хусса полностью сосредоточился на своей работе и не обращал внимания ни на молчание толпы, ни на крики, покатившиеся по ней, как волна. Он даже не заметил поначалу, что люди – вопящие, вскакивающие с мест, смотрят не на него и не на жертву, а куда-то вверх.

Помощник же его, видать не настолько поглощенный процессом, посмотрел туда же, куда и все, – и выронил веревку.

Человек, лежавший без движения в одной из клеток, поднялся на ноги и выламывал прутья клетки.

Дабар знал, что он получает силу от чужих мучений. Но он всегда причинял эти мучения сам, просто подкормиться от чужой боли ему бы в голову не пришло. Однако сейчас это произошло. Страдания Кери были столь ужасны, что сила, отобранная у него за седмицы заключения, восстановилась. И, может быть, он еще успеет…

Стражник, поначалу обалдевший, двинулся к Дабару, но слишком медленно для того Дабара, каким он стал сейчас. Обломок железного прута вонзился между ребрами служителя порядка прежде, чем тот поднял руку для удара. Толпа взвыла. И Хусса, наконец, удосужился взглянуть, что происходит, – как раз в тот момент, когда Дабар спрыгнул с крыши на арену. Хусса даже не успел испугаться, потому что любой человек, прыгая с такой высоты, разобьется или переломает ноги.

Но Дабар вскочил и бросился к нему. То есть не к нему – к жертве.

Наверное, Хусса был палачом не по должности – по призванию. Потому что он выхватил меч, но направил его не против Дабара. Он довершил то, чем был занят. Размахнувшись, он снес Кери голову – с одного удара. Такой удар – вершина палаческого искусства, в иное время публика его бы оценила, но Хуссе гордиться не пришлось. Потому что более ничего в своей жизни он сделать не успел. Дабар перехватил его руку с мечом, свалил на арену и, наступив на затылок, вбил лицом в камни.

Вой в толпе не умолкал. Его светлость, склонившись, пытался перекричать всех.

– Стража! Взять его! Уничтожить!

Фиахра согнулся пополам. Его рвало. Но никто не обращал на это внимания.

Горонви покинул ложу и медленно спускался вниз по лестнице, по направлению к арене. Странно – публика не разбегалась, но никто и не пытался помочь стражникам справиться с взбесившимся преступником. Наверное, его светлость ждал этого от Горонви. Все прочие не отрывали взглядов от происходящего на арене – как стражники, точно собаки на медведя, набрасываются на страшного человека в лохмотьях, вооруженного слишком тяжелым для фехтования мечом, – и ничего не могут с ним сделать.

Но Горонви видел его не тем зрением, что все остальные. Внутренним.

Как он мог так ошибиться? Почему видение впервые подсунуло ложный образ? Женщина не была вместилищем магической энергии, и напрасно Горонви искал в ней то, чем она не обладала.

Не она. Он.

При этом Горонви по-прежнему не чувствовал в этом человеке природного дара. Не в этом ли причина роковой ошибки? Но сила переполняла его. Синее пламя, доступное лишь сокровенному зрению, омывало его тело, слепя, обжигая…

Горонви опустился на колени у борта арены, прикрыл лицо руками. Кровь лилась по камням – как в видении из прошлого, впервые с тех пор, как амфитеатр был заброшен. Но не потому Горонви не мог больше смотреть. Вызывая магическую силу из земли, Горонви надеялся стать ее хозяином. Но если здесь есть тот, кто способен ее перехватить, возможно, картина собственной гибели и разрушения Дробезы, нарисованная ему видением, была истинной, несмотря на ошибки в частностях.

И он сам, собственной волей, пробудил это чудовище…

Но ничего не произошло. Тому, кто дрался сейчас на арене, не было никакого дела ни до Горонви, ни до Дробезы. Та жуткая сила, что росла в нем, пока он, как тростинки, ломал направленные на него пики и алебарды, перерубал клинки, крушил кости, была направлена совсем на другую цель.

Поглощенный осознанием своей ошибки, Горонви не увидел, как Дабар вырвался с арены. Да и все собравшиеся, кажется, пришли в себя, когда на арене остались лишь трупы солдат, Хуссы и разорванное в кровавые клочья обезглавленное тело первой жертвы.

То был день, когда Дробеза потеряла сразу двух палачей, и безымянный помощник Хуссы сделал неожиданно скорую карьеру.

Глава 15

Пепел и пламя

В главные ворота Тысячекратной Убийцы стучали редко. Еще реже – средь бела дня. Но подобное случалось, и Аойфе устроила так, что услышала бы сигнал, в каком бы из помещений башни ни находилась. Она нажала рычаг, открывающий дверь, а сама прошла из лаборатории в приемную. Предусмотрительно взглянула в скрытый глазок, кто ее ждет. Не слишком удивилась. Ведь она сама подсказала ему, как проще всего до нее добраться. А воображения у него нет, это в него не заложено.

Дабар стоял перед ней