Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Владимировна Резанова

– страшный, оборванный, грязный. Приглядевшись, она поняла, что это не грязь у него на лице – засохшая кровь. Но он не был обессилен, как при прежних попытках добраться до Аойфе.

– Ты сказала, что я могу прийти…

– Верно. Снова решил меня убить?

Она ожидала услышать что-то вроде «я всегда хочу тебя убить», но он сказал:

– Нет. Я пришел с просьбой.

Дабар скинул с плеча кожаную сумку, вынул оттуда и положил на стол то, что любую женщину, кроме Аойфе, заставило бы грохнуться в обморок или хотя бы завизжать от ужаса.

Отрубленную голову, тоже принадлежавшую женщине. Только, в отличие от Аойфе, молодой и красивой.

Но Аойфе даже не проявила особого интереса.

– Хочешь показать, что со мной будет, если я твою просьбу не исполню?

– Нет. Она… умерла из-за меня…

– А. Та женщина, о которой ты говорил в прошлый раз, которая тебя любила. Что ж, такова участь большинства женщин – умирать из-за мужчин. И не спрашивай меня в очередной раз, кто из нас чудовище, ладно?

– Я хочу, чтоб ты вернула ее. Не для меня. Я знаю, что мы не можем быть вместе. Просто я хочу, чтоб она жила.

Вот теперь Аойфе действительно удивилась. А этого не случалось с ней уже много лет.

– Сын мой, да с чего ты взял, что это вообще можно сделать?

– Ты говорила мне, что все самое важное… память, мысли, способности – не в сердце. В мозгу. В голове. Ее тело изувечили, разорвали, но голова осталась цела.

Аойфе подошла, осмотрела голову Кери с профессиональным вниманием. Вздохнула.

– Да, когда я объясняла тебе, как устроен человек, то говорила, что самое главное – это мозг. Но, помнится, я говорила также, что мозг и умирает быстрей всего. Оживить его можно, лишь если он был мертв очень краткий срок. А эта голова отрублена несколько дней назад.

– Пять.

– Ты спешил… Кстати, сейчас холодно, но не зима. Как тебе удалось сохранить?

– Взломал погреб со льдом.

Аойфе одобрительно кивнула, но затем продолжала:

– Даже если б она не была обезглавлена, а, к примеру, получила тяжелое внутричерепное ранение и провела столько времени в беспамятстве, ни один врач бы не вернул ее к жизни.

– Но ты не просто врач. Ты чародейка.

– Ну и как ты себе это видишь? Чтоб я приставила голову к чужому телу? Кстати, я могла бы это сделать. Подходящее тело у меня есть. Король нынче утром прислал. Разумеется, женское, – добавила она, предупреждая следующий вопрос. – У меня совести нет, но на такие шутки, о которых ты подумал, даже я не способна. Это тело фрейлины, казненной за государственную измену. Голову выставили на мосту, на обозрение, а тело отдали мне – препарировать. Но вот – соединила я голову с телом, если кровь оказалась совместима… Подобные опыты делались – не мной, другими чародеями, но результаты мне известны. Бессмысленные куклы, способные лишь на простейшие действия, вроде тех, что создаю я из неживой материи, – вот что у них получалось.

– Но ведь ты делала так… и с живой материей. Это я. Разве не так?

Аойфе промолчала в ответ.

– Я не спрашиваю, как тебе удалось это сделать. Но ты говорила о магической силе, которая дает мне возможность жить. О той, что ты собирала долгие годы. Ты ведь потому и отказывалась уничтожать меня, чтоб твои труды даром не пропали. Эту силу можно передать другому человеку… так, чтобы воскресить умерший мозг?

Аойфе подняла на него глаза.

– Если да, то всю без остатка. Ты понимаешь, что при этом будет с тобой?

– Меня больше не будет. Это подходящая цена за жизнь Кери.

Сестра Погибели уселась в кресло, уставившись прямо перед собой.

– Эффект Лиадан Серебряной, – пробормотала она. – Преобразование магической энергии в человеческом теле… Да, но здесь будет нечто качественно иное. Астарени не оживлял Лиадан из мертвых, поскольку она, в общепринятом смысле слова, не умирала…

Она снова умолкла, но на сей раз не для того, чтобы уклониться от ответа. Дабар видел – она размышляет.

– Ты совершила ошибку – исправь ее. Разве будет другая возможность? Ты не хотела убивать меня, ты велела мне самому найти выход – я его нашел. Если ты взаправду считаешь себя моей матерью – помоги мне! Тебе не придется меня убивать – я ведь не полностью умру…

– В общепринятом смысле слова, – повторила она. – Я… не знаю, Дабар. Такого никто никогда не делал. Не могу поручиться, что у меня получится.

– Так попытайся хотя бы! Я не обвиню тебя снова, я сам, добровольно отдаю свою жизнь! Если Кери будет жить, это покончит с моими муками и успокоит твою проклятую совесть!

– Мою фантомную совесть… такого никто никогда не делал… – Рассеянный и даже растерянный взгляд Аойфе снова стал внимательным и цепким. – Если мне это удастся, я превзойду всех, бывших до меня, даже себя самое. Однако повторю – нет уверенности, что исход будет удачен.

– Все равно. Я прошу.

– Хорошо. – Она поднялась с кресла. – Сделаем опыт…

* * *

…И, выходя из тьмы, она повторила то самое имя, которое кричала, погружаясь в неизбывную боль.

Но он не ответил ей. Ответил женский голос, незнакомый.

– Так. Гортань и связки, похоже, в порядке.

Еще ничего не видя, Кери моргнула.

– Зрачки на свет реагируют. А ну-ка, попробуй пошевели пальцами.

Ничего не понимая, Кери попробовала сделать то, что ей приказали, – и оказалось, что это очень трудно. Почти невозможно.

– А на ногах? – продолжали допытываться от нее.

Кери, пытаясь осознать, что происходит, открыла глаза – и у нее страшно закружилась голова. Кери испугалась, что упадет. Но упасть она не могла. Она сидела в каком-то странном кресле, спеленутая, как младенец. Помимо этих свивальников, ее тело обматывали какие-то трубки, тянущиеся во тьму.

Поначалу она подумала, что видит жуткий сон. Но при всей своей дикости он был менее страшен, чем те, что снились ей прежде.

А потом воспоминания о боли вернулись. Она захрипела, рванулась с кресла, но трубки и свивальники не позволили ей встать.

Снова в камере пыток?

Но если так, значит, она не умерла…

Комната, где находилась она, чистая, овеянная какими-то лекарственными запахами, меньше всего походила на камеру. Но еще меньше – на то, что Кери ожидала увидеть в посмертии. Не значило ли это, что Дабар все-таки…

– Да, он тебя спас.

Женщина как будто прочитала мысли Кери. Сейчас Кери ее видела – немолодую, в темном платье с закатанными рукавами и кожаном жилете. Почему-то она показалась Кери очень сильной.

– Где… он?

– Он не придет, – тихо ответила женщина. Но она не сказала «умер», и Кери побоялась ее об этом спрашивать, чтоб не прогонять из сердца последнюю надежду.

Она спросила:

– Кто вы?

– Я – его мать, – проговорила женщина так же тихо. И, помолчав, добавила: – А теперь – и твоя… в каком-то смысле.

Кери прикрыла глаза, и там, под веками, мелькнуло лезвие меча, падающего