Капитан Джон - Д. Лаборантова

помню плохо, но твой сегодняшний вид в точности описан в разделе про выявление нежелательных симптомов у членов экипажа. Пойдем, провожу тебя и заодно узнаю, как дела у нашего юного приятеля.

— Вот о ком я ничего не желаю знать, так это о нем, — разозлился Джон. — Кстати, подумай, куда его девать — еще пара дней, и Сол потребует убрать его из медцентра. И ни в какую больничку я не пойду.

— Подумаю, не переживай. А не пойдешь, так я тебя за руку отведу.

Крау, который был крупнее и выше напарника, в эту минуту выглядел так, будто и впрямь собирался воспользоваться своим преимуществом в размерах, чтобы насильно отвести Рессела в медцентр.

— Принято, Линден. Пойду добровольно, — усмехнулся Джон, и они зашагали по тротуару.

Дежурный врач посмотрел на друзей без всякого удивления и, выдав Ресселу стакан прозрачной солоноватой жидкости — ее следовало пить мелкими глотками, принялся рассуждать о психологической адаптации отставных пилотов грузового флота. Линден, чьи познания в этой сфере исчерпывались упомянутой методичкой, внимательно слушал, а Джон вдруг почувствовал, что заснет раньше, чем успеет добраться до своей комнаты, и не придумал ничего лучше, кроме как отправиться в уже знакомый ему блок наблюдения, раздеться и лечь на ту же самую койку, с которой поднялся утром.

Когда он пробудился и сел на постели, взгляду его представилась картина, в немыслимости своей ничем не уступавшая сну: у откидного стола, где обычно обедали, читали и пили чай ходячие пациенты, Петер Димитров, Линден и незнакомец в больничной пижаме резались в «пиратскую тоску» на жетоны для кофейного автомата. Игроки обращались друг к другу шепотом и старались не греметь костяшками, но в остальном о приличиях не шло и речи. Судя по расстроенному виду Петера, он основательно продулся.

— Полковник Харшл вас убьет, — зловеще сказал дежуривший сегодня медик: он отработал смену и теперь стоял в дверях зала, настолько пораженный происходящим, что выронил доску для записей.

— Полковник Харшл уехала до завтрашнего вечера, — хором ответили ему.

— Тогда я с вами, — объявил тот. — Но на один круг, не больше, слышите? Один кружок сыграем и разойдемся.

Джон, продремавший не дольше получаса, от скуки наблюдал за этим безобразием. Одним кругом дело не ограничилось, и компания разошлась только после того, как Петер Димитров лишился всего запаса жетонов, травмированный техник из палаты на втором этаже захотел подышать свежим воздухом, а Линден вспомнил, что катер вот-вот привезет со станции задержавшуюся на работе Анну. Познакомиться с беспризорником Линдену не удалось: тот спал, по-прежнему скрываясь от чужих глаз в плотном коконе одеяла. Петер получил разрешение выпустить мальчишку из карантина, но не стал его тревожить.

— Отдохни тут, старик, и подумай о том, что не все перемены в жизни бывают к худшему, — сказал Крау, прощаясь с напарником.

— Главное я уже понял: перемены в моей жизни пока заключаются в том, что я хожу без штанов и не ночую дома, — ответил ему Джон и снова заснул, уронив на подушку отяжелевшую голову.

Во второй раз его разбудил неяркий свет: с наступлением вечера наверху автоматически загорались прямоугольные матовые панели. Джон повернулся на бок и едва не вздрогнул от неожиданности. Мальчишка из песочнодальских трущоб неподвижно сидел на соседней койке и выглядел так, словно находился один посреди пустыни, вдали от человеческого жилья. Рессел, который видел его коричнево-серым от грязи, подумал, что отмытый беспризорник напоминает изображение со старинной фрески, расчищенной реставратором, и мысленно присвистнул: должно быть, на мальчишку извели не меньше цистерны дезраствора.

Он оказался рыжеволосым: длинные пряди цвета медной проволоки, свалявшиеся и спутанные, рассыпались по больничной рубашке, слишком просторной, чтобы прикрыть худые плечи со следами кровоподтеков и ссадин. Левую руку, освобожденную от фиксатора, но все еще перебинтованную, мальчик неловко придерживал правой, в чем-то испачканной. Лицо — некрасивое, тонкое, бледное, с приоткрытым широким ртом и веснушками, походившими на мелкие брызги осенней грязи, — сохраняло выражение напряженного внимания. Взгляд больших серых глаз, обведенных темными кругами, был направлен куда-то в пространство между полом и потолком, и в этом пространстве среди прочих предметов располагалась прикроватная тумбочка. На тумбочке стоял нетронутый стакан с водой; поворачиваясь, Рессел слегка задел его локтем. На дне стакана, подрагивая, плескалась перевернутая потолочная лампа, и Джон вдруг понял: ребенок зачарованно смотрел на блики, да так, будто среди всего многообразия вещей этот стакан был единственным, что существовало на самом деле.

У Рессела промелькнула некая догадка, и он, не зная пока, что именно и зачем делает, осторожно протянул руку и тронул стакан; свет заплясал на воде, то ярко вспыхивая, то угасая. Джон стал потихоньку, медленно и плавно двигать стакан от себя, словно пересекая невидимую границу. Взгляд мальчика сначала заново скользнул по стеклу, затем нерешительно переместился на пальцы Рессела, продвинулся от кисти к плечу и наконец, пристальный и тревожный, добрался до его лица.

— Ну здравствуй, — сказал Джон.

Глава 15

Мальчик не ответил. Он смотрел не то на Рессела, не то куда-то сквозь него с той же сосредоточенностью, с какой минуту назад созерцал блики на поверхности воды. Рессел не был уверен, что ребенок понимает обращенную к нему речь, но на всякий случай сообщил:

— Бояться меня не надо. Я не собираюсь тебя обижать.

Как и большинство пилотов, Джон, помимо универсума, знал с десяток наречий — одними владел свободно, на других кое-как читал и переговаривался с диспетчерами. Он мог бы проверить, не отзовется ли беспризорник на знакомую речь, но решил, что пока не время: во всем облике мальчика читалось явное намерение держаться незаметно и не вступать в контакты. Поэтому Рессел ограничился тем, что известил соседа о своих мирных помыслах, однако и на этот раз не получил ответа.

Остаток вечера они провели, украдкой наблюдая друг за другом: Джон ворочался, тщетно пытаясь уснуть, а мальчик, по-видимому, искал в нем или в окружающей среде некую угрозу и потому старался не выпускать из поля зрения чужого человека и двери в коридор. Его лицо с отпечатком пожизненного недоедания, беспокойный взгляд и напряженная поза пробудили в Ресселе, пусть тот и был углублен в собственные горести, некоторое сочувствие. После злополучной прогулки по трущобным кварталам Песочных Далей Джон воспринимал мальчишку исключительно как живую проблему, а теперь с грустью думал, что бродяге здорово досталось: вначале его едва не прибили булыжником, потом забрали неизвестно куда, где он терпел осмотры, процедуры, неудобную повязку и вряд ли понимал, зачем все это нужно; а даже если и понимал —