Капитан Джон - Д. Лаборантова

отчего-то не хотел или не мог обменяться хоть словом ни с кем, даже с милыми девушками из числа младшего персонала. В общем, как бы Рессел ни относился к беспризорнику, стоило признать: на его рыжую голову свалилось немало испытаний, и, похоже, они не прошли даром.

Ребенок пребывал в странном оцепенении: он продолжал неподвижно сидеть на постели, сомкнув грязные пальцы здоровой руки на запястье перевязанной и поджав под себя босые ноги. Растрепанные волосы лезли в рот, в беспорядке падали на лицо и плечи. Плотные кольца бинтов пересекала надпись: Джон прочел незамысловатое имя, занесенное в базу медцентра, и десять цифр — дату прибытия «Громобоя» на станцию. В последний год войны, когда в армии перестали выдавать новые идентификационные браслеты взамен утерянных, а считыватели информации постоянно выходили из строя, так помечали раненых и убитых. Если установить личность погибшего не представлялось возможным, на тело просто наносили номер несмываемой краской. Позже Рессел два или три раза встречал живых людей с такими номерами — в Четвертой до недавних пор служил пилот, который наотрез отказывался убрать с голени расплывшуюся черную отметку и гордился ею не меньше, чем Итху Немиру — своими татуировками, сгоряча сделанными по молодости.

Рессел снова вспомнил брата и обернутый пленкой фотоснимок. Он отрешенно подумал о том, что потерял всю семью и никогда не бывал на похоронах близких: о смерти матери шестилетнему Джону сообщила школьная инспектриса, на несколько дней забравшая его к себе; прощание с отцом пришлось на экзамены в училище, и Джона не отпустили домой; заботу об останках Александра взяло на себя государство. С годами Рессел все яснее понимал, что его семья походила на горстку случайных людей, вынужденных временно проживать под одной крышей, и потому родственные чувства не занимали в его душе положенного места — но и огорчать этим нравственным недостатком Джону было некого.

Он дотянулся до ближайшего окна и поднял штору. За стеклом чернела короткая теплая ночь. Спать не хотелось. Мысли перескакивали с одного на другое. Разрыв трудовых отношений с Четвертой все-таки произошел, но стал не таким болезненным, как ожидалось, а кое-какие противоречия внезапно разрешились в пользу Рессела: ему, по крайней мере, дали спокойно уволиться, не привлекая всеобщего внимания к его поступку, который по правилам должен был разбираться на внеочередном собрании пилотов, а может, и на товарищеском суде. Покончив с увольнением, Джон мог трезво обдумать историю с последним рейсом «Громобоя» и все дальнейшие события. Как ни странно, тревога и отчаяние, четыре дня сопровождавшие Рессела повсюду, теперь сменились шатким спокойствием. Он знал, что глухая беспросветная тоска настигнет его потом, а сейчас у него было много забот и совсем не так много сил на то, чтобы с ними разобраться.

Мальчишка угловатым изваянием торчал на фоне стены, и Джон, опять наткнувшись на него взглядом, подумал, что все это время считал чуть ли не главной причиной своих бед жалкого перепуганного ребенка. Ему стало стыдно: трудно было вообразить нечто более неразумное, чем попытка свалить все на несчастного мальчишку. Умело скрывая от медслужбы свое больное колено, Джон расслабился и забыл о главном: ему, как и всем его товарищам в подобных обстоятельствах, не удалось бы продолжать свое притворство до бесконечности. Рано или поздно его неизбежно выдала бы какая-нибудь случайность. Когда случайности и впрямь посыпались Ресселу на голову, словно распоряжения руководства под конец года, он оказался к ним не готов. Но, по правде говоря, рыжий мальчишка, и сам попавший в изрядную передрягу, был здесь ни при чем. Засыпая, Джон твердо решил, что они с Линденом постараются выправить мальчику документы и устроить его в местную школу, а если не выйдет, поищут подходящее заведение в ближайшем городе.

— Рессел, вы спите? — спросил кто-то громким шепотом.

— Даже не думал, — ответил Джон, открыл глаза и обнаружил, что снова позволил себе валяться в кровати дольше положенного. Больным он себя не признавал, а потому быстро, хотя и через силу, встал и начал застилать койку. Сверло в колене притихло, но Рессел опасался, что к вечеру оно заработает в полную силу.

— Зачем стараетесь? Все равно пойдет в стирку, — зевая, сказал Петер Димитров, наблюдавший за тем, как Рессел тщательно разглаживает простыни. — Армейская привычка?

Джон кивнул и подумал, что парень плохо спит и зачем-то постоянно торчит на работе. В городке не было проблем с жильем — обычно директорат имел в запасе свободные комнаты, которые распределялись между новыми сотрудниками; иногда прибывших селили в небольшую гостиницу, отведенную для командированных. Круглосуточное пребывание Петера в стенах медцентра удивляло, и Джон поинтересовался:

— У вас что, бессменное дежурство?

— Нет, — вздохнул практикант. — Полковник Харшл забыла выдать мне направление на жилье, а я все никак не решусь напомнить. Прилетел неделю назад и живу здесь, в общей гостиной для персонала. Не думаю, что это запрещено какими-нибудь правилами, но в случае чего меня запросто могут выгнать. И спать в таком шуме невозможно. Дурацкая ситуация.

— Сходите в управление, объяснитесь и попросите, чтобы вас поселили в общежитие, — посоветовал Рессел, застегивая ботинки.

— Видимо, придется. А пока у меня не больше прав, чем у вашего пассажира. Кстати, полюбуйтесь, чем он занят.

Джон обернулся. Соседняя койка пустовала, но мальчик никуда не девался: он сидел на полу в дальнем конце блока, держа на коленях какой-то плоский прямоугольный предмет. Приглядевшись, Рессел понял, что ребенок подобрал забытую кем-то из врачей доску для записей и равномерно водил по ней грифелем, зажав его пальцами здоровой руки так, будто это был не хрупкий стержень, а обыкновенная палка. Должно быть, мальчишке нравился скрежет. Поглощенный этой возней, он полностью ушел в себя и перестал настороженно озираться.

— Так и сидит с самого рассвета, — негромко сказал Петер. — Меня он не очень боится, но доску не отдал.

— Зачем она вам? Если на ней и было записано что-то важное, оно вряд ли уцелело, — ответил Рессел. Он вспомнил, что в последние дни часто отказывался от пищи, и нехотя принялся за стоявший на тумбочке завтрак.

— Доска мне не нужна. Я хочу посмотреть, что он с ней делает. С рукой у него, судя по всему, полный порядок. А попробуйте-ка вы взять у него дощечку или глянуть на нее вблизи, — предложил юноша.

— Если он вас не подпускает к себе, то меня тем более не станет. И вообще, делать мне нечего, — пробормотал Джон, торопливо запихивая в себя вязкую кашу.

— Между прочим, есть с такой скоростью вредно для здоровья, — мрачно сказал практикант. — Удивляюсь, как вас еще не