Сказки дальней дороги - Павел Сергеевич Иевлев

Костюмированные мужчины провожают её взглядами, но рук не распускают. За стойкой бара, к крайнему удивлению Ингвара, Македонец и Марина. Она — в траурном платье и чёрных кружевных перчатках до локтей, он — в некоем подобии фрака.

Лиловый неоновый свет, тёмные драпировки, странная неритмичная музыка, на низкой сцене с невообразимой грацией точнейшего механизма танцует Сегонда. Ингвар знал, что у неё, как почти у всех в цирке, есть сольный номер, но видит его впервые. Кибернетическая женщина почти не одета, нарочито выставляя свои механические детали напоказ, но танец её — само совершенство и, несмотря на вызывающую механистичность облика, парадоксально эротичен. Ингвар подумал, что понимает, почему в неё влюбился Троник. Тут есть во что влюбиться, и сидящие в зале это тоже понимают. Взгляды из-под масок прикованы к сцене, Сегонда танцует, музыка звучит, свет слегка мерцает, по сцене плывёт туман от скрытой за баром дым-машины. Зрелище причудливое до безумия, но при том и удивительно притягательное.

— За ней Билераш, потом ты, — тихо сказал Фокман. — Тайминг не разгоняй, минут двадцать у тебя.

Свет моргнул, пара секунд темноты, в которой затихает музыка. Зажёгся снова, но уже без неона и тумана, который выдули со сцены вентиляторы. Сейчас она освещена ярко, посередине стоит мессир, исполняющий роль конферансье.

— Во славу Мёртвого Короля! — говорит он твёрдо и внушительно.

— Во имя его! — отзывается единым выдохом зал.

— Встречайте мастера Билераша, превращающего время в пространство, плетущего кружево из нитей фрактала и делающего невозможное неизбежным.

— Тьмы мастеру! — ответил зал, и Ингвару вдруг показалось, что здесь идут разом два представления: одни играют свои роли на сцене, другие за столиками.

Билераша он раньше не видел, потому что тот почти не выходит из своего трейлера, не выступает на манеже, не принимает участия в собраниях и праздниках, не ходит в столовую и не пьёт кофе у Скуфь. Во время движения занимает место в головной машине, исполняя главную обязанность глойти — выводить караван на Дорогу, находить в этом жутком месте верный путь и вытаскивать потом всех обратно. Фактически, цирковые ежедневно доверяют этому человеку — то есть трессу, что бы это ни значило, — свои жизни, но, кажется, никого это не смущает.

На сцене появилась фигура в чёрном балахоне с капюшоном. Тресс не вышел, а просто возник в центре ярко освещённого круга. Вот там пусто — и вот он. Обозначив условный поклон в сторону зала, повернулся к зрителям боком и зашагал вперёд, делая ровные широкие шаги в сторону бара. Однако, шагая, он удивительным образом остаётся на месте. Ингвар сперва решил, что это что-то вроде трюка со «скользящей походкой», шаги на месте, но как ни присматривается, не может рассмотреть, как это происходит. Человек в балахоне просто идёт, видно, как он переставляет ноги, но движения при этом нет. Более того, шагая вперёд, Билераш начинает перемещаться назад, с каждым шагом отдаляясь от бара. Каким-то образом он ухитряется всем балахоном выразить расстройство от этого факта. Македонец из-за стойки показывает ему бутылку, наливает стакан, ставит на стойку. Шаги убыстряются, но вожделенный бар всё дальше. Оказавшись на противоположной, максимально удалённой от бара стороне сцены, Билераш останавливается, изображает раздумье, потом его осеняет — он разворачивается и начинает идти в другую сторону. Сперва это работает — с каждым шагом вперёд он сдвигается назад, перемещаясь в сторону бара спиной. Но, когда останавливается и поворачивается, протягивая руку за стаканом, то моментально оказывается в противоположной части сцены, где и стоит с вытянутой рукой, всем видом выражая скорбь и растерянность. Секундная пауза — и он кидается к стакану бегом. Начинается странное как бы мерцание, от которого хочется протереть глаза. Сместившись на два метра вперёд, тресс исчезает, оказавшись на те же два метра сзади. Это выглядит как смена кадров, монтаж киноплёнки, и в какой-то момент скорость мерцания нарастает так, что Билераш оказывается за собственной спиной. Теперь на сцене бегут два человека в балахонах. Передний ускоряется, делает рывок — и их становится три. Ещё раз, и ещё, и уже пять трессов бегут, синхронно топая в ногу, но даже тот, что впереди, всё ещё никак не может дотянуться до стакана на стойке. Македонец изображает, что ему надоело ждать нерасторопного клиента, и он сейчас заберёт стакан и выльет обратно в бутылку. Достаёт воронку…

Билераш останавливается, его фигуры сливаются в одну, которая выражает полное отчаяние. Он безнадёжно машет рукой, медленно идёт к дальнему краю сцены и спрыгивает с неё… моментально оказавшись у бара, где хватает стакан и опрокидывает его под срез капюшона. Македонец изображает «Как так? А кто заплатит?». Тресс разводит руками. Македонец делает угрожающее лицо, Билераш мерцает и как будто кино пустили назад: стакан наполняется из-под капюшона и возвращается на стойку. Македонец возмущённо разводит руками и делает жест: «Кто теперь это пить будет?» Тресс показывает на себя и его становится двое — один берёт со стойки полный стакан и выливает в себя, второй наполняет опустевший стакан и ставит его на стойку полным. Они проделывают это несколько раз, после чего пожимают друг другу руки и исчезают.

Ингвар подумал, что нормальная публика в нормальном цирке сейчас зашлась бы в шквале аплодисментов, ведь номер действительно интересный, необычный, задорный и эмоциональный, но сидящие в зале молчат и никак не реагируют.

— Хрен я такой тугой зал раскачаю, — говорит он Фокману.

— Ничего подобного, — тихо отвечает тот, — они в восторге. Просто тут так принято. Давай, твой выход.

— На всякий случай предупреждаю, я до сих пор без понятия, что им рассказывать.

— Доверься интуиции. Пошёл!

Ингвар вышел на сцену спокойным уверенным шагом, прихватив стул. Поставил его в центре сцены, сел, уставился в тёмный зал. Засветка не даёт увидеть зрителей, но они стоят перед внутренним взором, при этом в голове ни единой мысли.

— Сказка о Кощее Бессмертном, — внезапно объявил он, сам не зная почему. — Жил-был Иван Дурак. Точнее, был он Иван Царевич, но это должность такая, а так-то дурак-дураком. В царевичи не по уму отбирают, там даже собеседования простейшего нет! Мать — царица, отец — царь? Годен! С царевичем вас! В общем, побыл Иван Дурак царевичем, а там, значится, и на повышение пошёл, в цари то есть. Естественным, так сказать, путём, осиротевши. Каков он был царь, мы не знаем, в