Смертные души - Хань Сун

на словах рассуждаешь, как тебе любы драконы, а когда перед тобой предстает настоящий дракон, пугаешься до смерти. Куда мы можем убежать? Это же Марс. Заготовленных кислородных баллонов нам не хватит. А по ту сторону моря не добраться.

И снова ты думаешь: а какой он вообще, мир за пределами больницы и Марса? Ты сам без понятия на этот счет. Космос ты уже когда-то исследовал и знаешь, что это колоссальная молчаливая неизвестность, от которой испытываешь только отчаяние.

– Раз уж речь зашла о той стороне моря, то, скажи откровенно, ты там уже побывала? Что-нибудь видела? – Тебе кажется, что женщина от тебя что-то скрывает. Ты подозреваешь, что она не откровенна с тобой, и снова тебя пробирает ужас, ты волнуешься, не бросит, не сожрет ли она тебя.

Сяцюань, разумеется, хочет вспылить, но сдерживается.

– Я же вроде как много раз говорила, что никогда не была по ту сторону моря. Я все это время пережидала в марсианской больнице, ни на шаг отсюда не выходила. Мы с тобой сколько времени уже вместе, а ты даже этому не веришь. Неужто ни у мертвых, ни у живых не возникает чувства доверия? Нам надо отыскать начальника больницы. Он знает, почему больница стала такой, что все-таки произошло с миром и что будет дальше. Поняв это, мы сможем действовать в соответствии с моментом. Сложно же, потому что ты сам только что подпортил историю Космоса. И не знаю, что с таким дитятей, как ты, мне делать. – Похоже, она единодушна с Гусином, и ее взгляд скользит в сторону трупиков пауков, сколопендр и людей. Говоря о том, что надо искать начальника больницы, женщина похлопывает себя по животу. Вы только что так много ели, чтобы к этому приготовиться, запасти в пределах возможностей энергию на исполнение большого дела. Ты поглаживаешь свою башку. Она совершенно голая, будто ты курс химиотерапии прошел, волосы у тебя выдернуты подчистую. Преимущество здесь одно – совершенно не заметна твоя седина. Так ты тем более похож на ребенка, можно заискивать перед всеми и не бояться, что скажешь что-то невпопад.

Сяцюань с тобой в безвыходном положении. Она заявляет:

– Малой Вэй, не надо себя слишком принижать, ты уже спал со мной. Я даже коллегам не давала спать с собой. Ты на вид маленький мальчик, но внутри старик. А стариков я никогда не презирала. Многие люди только с наступлением старости начинают отдаваться делу и достигать успехов. Возьми для примера того же Дарвина. Он страдал от полной непереносимости лактозы и всю жизнь тем мучился, ни одного дня он себя хорошо не чувствовал. В пятьдесят лет он обнародовал «Происхождение видов»», где заявил, что жизнь эволюционирует, и опроверг антропоцентризм. Его работа легла в основу современной медицины. В спасении и больницы, и Космоса надо полагаться на стариков. Если бы твой негодный отец не проявил такую небрежность, то кто знает, может быть, дело уже было бы сделано. Его зовут Эйнштейн? Вспоминаю я в связи с этим другого больного, у него тоже фамилия была Ян, он тоже отлично себя проявил в области науки и получил Нобелевскую премию по физике[51]. Эй, а вдруг он твой настоящий отец? Имена Гусин и Сяшуйдао мне вообще не нравятся. Так что мы обязаны найти начальника больницы. Он тоже старик. Вот только имени его я не знаю. – В сбивчивой интонации сквозит печаль, и вдруг глаза Сяцюань искрятся, точно она вспоминает мужа. Она притягивает тебя к себе и дозволяет тебе войти в нее. Хотя только что отвергала.

Ты и в сильном воодушевлении, и в глубокой тоске исследуешь и ласкаешь те конструкции, которыми женщина отличается от тебя. Возникает впечатление, что это отпечатанное человеческое тело (это звучит даже правдоподобно). Думается тебе, что больница или Космос заслуживают спасения, потому что в настоящее время это единственные архипелаги, где могут упокоиться смертные оболочки. Но докапываться у Сяцюань по поводу истоков ее тела ты не осмеливаешься. Может, у нее и живое тело, а ты все равно и не полицейский, и не судебный врач. Тут ты припоминаешь, что Сяцюань прежде оприходовал больной СПИДом Руссо. Ты вздрагиваешь, хочешь вытащить себя, однако женщина крепко вцепилась в тебя и заняла позу, действительно напоминающую лягушку. Ты додумываешься до того, что последствия возникновения такой связи с врачом не предугадаешь. Ты невольно сдерживаешься, ты ощущаешь и радость утомленного раскаяния, и неудовлетворенность. Это уже не взаимное лечение, даже взаимным утешением это назвать нельзя. Вероятно, это поведение по инерции, подгоняемой некими пережиточными воспоминаниями, что-то вроде азартной игры. Ты уверяешь себя, что все это пустяки, размышляешь о плачевном состоянии женщин. В конце концов они оказываются вообще ни с чем. Военной врачихе, считай, повезло, что она дожила до этого дня и еще не сдохла. Никакого особого прошлого у нее нет. И непонятно, куда делся запропастившийся муж, почему он не может явиться и спасти ее.

Ваша случка стимулирует кровоток, раздражает миндалины в мозгах, активирует специальные белки в нервных клетках, выводит на свет подавленные воспоминания. Всплывают дополнительные обрывки памяти о том, как тебе жилось с отцом, и из опасений, как бы снова все не забылось, ты спешишь рассказать об этом женщине.

Отец частенько брал тебя с собой в больницу. Пока он принимал больных, ты играл у него на коленях. Иногда у отца возникали отношения с пациентками, и он вообще не обращал на тебя внимание или считал, что ты ничего не понимаешь. И все движения, которые ты сейчас исполняешь, – подражание тому, что делал отец.

Когда тебе было четыре года, отец начал учить тебя, как вскрывать лягушек, распознавать, где у них кровеносная и нервная системы. Отец с глубоким сожалением говорил:

– Лягушка жертвует собой, умирая во имя медицины. Это как верующий гибнет за веру. Нам бы у лягушек поучиться. – Отец на пустыре наделал много могилок с глиняными кирпичами вместо надгробий, там он хоронил останки лягушек. Ты замечал торжественно сочувственное выражение лица у отца.

Каждый раз после того, как отец вскрывал очередную лягушку, он предпринимал всевозможные меры, чтобы оттянуть ее смертный час. Отец пристально всматривался в агонию жизни, будто разглядывал в храме особо трогательную фреску. Покойных лягушек мать тушила вам на обед с соевым соусом и сахаром до образования красной корочки. Мать выставляла перед вами с отцом целый горшок трупиков лягушек-самок и лягушек-самцов. И вы низменными чудовищами беззвучно вгрызались в них. Ты сначала пугался, но потом, глядя на взрослых, приучился сжимать палочками до ужаса похожие на человечьи белые лягушачьи лапки,