Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— Смотрите! — крикнул Аркадий.

Я поднял трубу. Враг зашевелился. Британские корабли медленно разворачивались. Дым из труб пароходов повалил гуще, чёрные клубы заволокли горизонт.

— Уходят, — закричал Гришка.

Крик подхватили на батарее. Солдаты вылезали из укрытий, смотрели на море, ничего не понимая. Кто-то начал стрелять в воздух, то ли от радости, то ли от гнева. Я стоял, прижав трубу к глазам, и не верил. Они уходили. Вражеская эскадра, которая ещё утром стояла на рейде, готовая к штурму, разворачивалась и уходила в открытое море.

— Ох, чёрт тебя дери, — выдохнул Терентьев, отобрав у меня подзорную трубу.

— Мы и не рассчитывали на полный успех, — ответил я, следя за направлением, в котором смотрел Ваня.

— Вы о чём? — спросил Аркадий.

— Французики-то и ухом не повели, — объяснил Григорий. — А я уже понадеялся, что всё.

— В любом случае, теперь будет проще, — сказал я.

К вечеру наши корабли вернулись, спокойно пройдя на безопасном расстоянии от французских судов. «Аврора» и «Двина» встали на якоря, матросы высыпали на палубы. Поздравив друг друга с частичной, но всё же победой, солдаты, казаки, местные и матросы начали медленно расползаться по городу. Завойко разрешил мне и другим амурцам день отдыха, сняв нас со всех постов. Этого уже было более чем достаточно.

Уже ближе к ночи, мы сидели в землянке. Умка нарезала вяленую нерпу тонкими, прозрачными ломтиками. Барс лежал у печи и счастливо жмурился, прекрасно понимая что сегодня ему перепадёт много вкусного мяса. Гришка чистил револьвер. Терентьев дремал, прислонившись к стене. Фёдор сидел в углу, перебирал трофейные патроны. Даже Гаврила Семёнович был с нами, поглаживал рыжие усы и всё пытался рассказать о какой-то камчадальской вдовушке, что строила ему глазки. Только Аркадий решил не принимать моего приглашения, а остался со своими.

Семирадский пришёл позже всех. Он уселся у огня, протянул руки к пламени.

— Жданов, а ты веришь в знаки?

— Не начинай.

— Я просто подумал, что ты родился под счастливой звездой. И, если хочешь, я могу рассчитать для тебя…

— Я тебя пристрелю, — сквозь сон протянул Терентьев.

— Эх, — Семирадский усмехнулся. — Ну попробовать стоило.

— Тебя точно помилуют за сегодняшнее, — успокоил я великого мага Востока. — Постарайся не испортить себе репутацию.

— Боюсь, что уже поздно, — вздохнул шарлатан.

Мы все уставились на него.

— Я говорил с Завойко. На случай, если я хорошо себя проявлю, твой штабс-капитан оставил особые указания.

— Ты плывешь в Петербург и работаешь на него? — сказал я.

— И, боюсь, поводок у меня будет чертовски коротким, — с грустью кивнул Семирадский.

— Поверь, работать на Алексея Алексеевича это то, чем ты сможешь гордиться, — Гриша отложил револьвер в сторону. — Даже если это будет бессрочная служба, тебя бы многие от зависти придушили, если бы узнали.

— Боюсь, казак, что работая на вашего штабс-капитана, я буду регулярно встречать благородных господ, желающих меня придушить.

Мы рассмеялись, что правда, то правда. Я похлопал шарлатана по спине, налил ему водки в железную кружку. После этого вечер пошёл как-то веселее.

Утро после ухода англичан выдалось тревожным. Солнце пробивалось сквозь рваные тучи, высвечивало сопки и чёрные силуэты французских кораблей на рейде. Тяжёлые, чугунные, они стояли на месте. Два больших фрегата и один поменьше, у самого выхода из губы. Я насчитал три вымпела. Три корабля, на которых было примерно столько же пушек, сколько во всём нашем гарнизоне ещё до самой первой попытки захвата Петропавловска. Сейчас, к сожалению, расклад был на стороне французов.

Рядом со мной возились уставшие артиллеристы. Они чистили орудия, подносили ядра, поправляли фитили. Каждый из них был хоть легонько, но ранен. Я варил бухлер почти каждый день, но баранины в городе не было, а изменения в рецепте его часто ослабляли. Люди шли на поправку, но уже не по мановению волшебной палочки. Раны просто заживали быстрее, но не больше.

Где-то в порту кричали чайки, перекликались бабы да лаяли собаки. Жизнь продолжалась, но над ней висела тяжёлая, свинцовая угроза. Прямо сейчас горячие головы на вражеских кораблях грызутся с опытными офицерами. Я был уверен, что часть французов настаивает на новом штурме, чтобы утереть нос трусливым союзничкам, а другая требует атаковать «Аврору» и «Двину», чтобы потом начать полноценную бомбардировку. Каждую минуту враг мог открыть огонь, и мы не знали, когда французы разрешат свои внутренние противоречия и попросту начнут утюжить город.

Ко мне подошёл Гаврила Семёнович и, кряхтя, опустился на корточки рядом. Усмехающийся и довольный, он сплюнул на землю и поглядел на меня. Он достал люльку, набил махоркой, раскурил от уголька, который я подбросил. Пыхнул раз, другой. Потом спросил:

— Красиво стоят?

— Кто?

— Французики, — казак снова задымил. — Три корабля. Вон тот, большой фрегат. «Форт», кажется. Рядом корвет «Эвридика». А этот, поменьше, у выхода бриг. «Облигадо», юркий, сволочь.

— Три корабля против наших двух, — произнёс я. — Может в морском сражении…

— Восемнадцать пушек только на бриге, — покачал головой урядник. — Тридцать две у корвета, шестьдесят у фрегата. У нас всего было около шестьдесяти, и сколько мы потеряли?

— Звучит мрачно, Гаврила Семёнович, — улыбнулся я.

— А чего ты тогда такой радостный?

— Думку думаю.

— Говори уже.

— Надо атаковать. Их же пушками, — я посмотрел на урядника и увидел, как разгорается огонь в его глазах. — С их кораблями. С их флагом.

— Ты хочешь захватить бриг, — рыжие усы дёрнулись, как у кота.

— Ага.

— Ночью. На баркасах.

— Ага.

— Без выстрелов.

— Ага.

Гаврила Семёнович докурил, выбил пепел о камень, спрятал трубку.

— Я бы в твои годы также и предложил поступить. Засиделся ты в простых казаках, Жданов.

Он помолчал ещё немного. Потом встал, отряхнул штаны.

— Ну пошли, значит, к Завойко. Я за тебя готов головой поручиться, шельмец.

Всю вторую половину дня мы готовились. Солнце уже перевалило за полдень и медленно клонилось к закату, окрашивая сопки в багровые тона. В порту было тревожно. Люди чувствовали, что затевается что-то важное, хотя никто не говорил вслух.

Я сидел на бревне у костра, сжимая в руках список добровольцев. Двадцать человек. Двадцать жизней, которые я вёл в ночь. Восемь казаков из нашего отряда. Гришка, Терентьев, Фёдор, ещё пять человек, проверенных в бою. Гавриле Семёновиче Завойко лично запретил идти в бой. Сказал, что урядник ему нужен, чтобы амурцев в узде держать. Все остальные это ительмены, коряки, камчадалы. Те, кого мы собирали по всей Камчатке, чтобы единым фронтом ударить по врагу. Те, с кем я был уже намертво связан и узами дружбы, и пролитой вместе кровью.

Рядом возился Фёдор. Он чистил свой огромный тесак, проводя камнем