Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

по лезвию мерными, тяжёлыми движениями. Шарканье металла успокаивало. Гришка лежал на каком-то мешке, перелистывая старый потрёпанный журнал. Терентьев молча сидел у огня, глядя на пламя, и даже не притрагивался к своей фляжке.

Семирадский появился из темноты с каким-то свёртком под мышкой. Лицо его было светилось, в предвкушении очередной авантюры. Он сел рядом, положил свёрток на бревно.

— Что там? — спросил я.

— Французский мундир, Жданов. Офицерский, разумеется. — Он развернул свёрток. Внутри оказался сюртук с золотыми петлицами, мятый и в пятнах крови. — Нашёл в трофеях. Примерь.

Я встал, скинул свой тулуп, натянул мундир. Ткань была тонкой, не по-нашему, в плечах жала, но на мостике постоять можно.

— Хорош? — спросил я.

— Как чёрт, — усмехнулся Гришка. — Французы такое чучело увидят, так сами и сдадутся.

— Было бы здорово, — ответил Семирадский. — Но нам главное подобраться поближе, чтобы офицер с мостика надолго не исчезал. А то французы подозрительные ребята. Главное нам держаться уверенно.

— Нам?

— А ты же французский знаешь в совершенстве, казак? — улыбнулся Семирадский.

— Я вообще планировал всех перерезать.

— Это пожалуйста. На Облигадо. Но если ты хочешь подобраться ближе к другим кораблям и открыть огонь, нельзя вызывать подозрений. Пустая палуба, без офицеров… не держи врага за дурочка.

— Спасибо, — ответил я. — Ты прав. Но я приставлю к тебе кого-нибудь.

— Чтобы не попытался переметнуться? — усмехнулся шарлатан.

— Ага. Мало ли, вдруг тебе настолько претит работать на Алексея Алексеевича?

— Боюсь, казак, у французов поводок будет ещё короче, — серьёзно ответил Семирадский, а затем достал из кармана блокнот, исписанный мелкими буквами. — Выучи хотя бы несколько команд на французском. Если придётся вести долгую беседу, то я выручу. Но если спросят что-то простое, чтобы не сильно выдал акцент. «Oui, monsieur», «Merci», «Excusez moi». И всё время козыряй.

Баркасы чистили весь день. Фёдор проверял днища, смолил щели, укреплял борта деревянными накладками. Кынэ, младший брат Тынэ, обматывал уключины тряпьём, чтобы весла не стучали. Другие ительмены принесли новые легкие весла, из березы и с кожаными ремнями.

— Скрипеть точно не будет? — спросил я.

— Даже плеска не услышишь, — ответил Кынэ. — Я сам проверял.

Григорий в это время прохаживался вдоль строя, проверял оружие, поправлял портупеи. Он всегда брал на себя роль старшего, который следит за порядком. Молчаливый и хмурый, но всегда спокойный, он вселял уверенность.

— Ружья оставить на берегу, — сказал он. — Только холодное оружие. Кинжалы, тесаки, шашки. Револьверы только у Жданова и у меня.

— А если не получится тихо? — спросил незнакомый мне коряк, с ещё не снятой после боя повязкой на лбу.

— Тогда стреляй, но только в крайнем случае, — ответил Гриша. — Перебудим команду и всё пропало. Нас будет двадцать против ста двадцати. Нас перебьют.

Я успел сварить новый котелок гуранского чая, раздал каждому по железной кружке. Выдал сверху по горсти сухарей и куску вяленного мяса.

— Ужинать сейчас. Последняя трапеза перед делом. Потом исповедоваться, если надо. Выходим в полночь.

Люди разошлись. Кто молился, кто ел, кто просто сидел молча, глядя на море. Ительмены тихо переговаривались на своём языке. Коряки сидели неподвижно, как изваяния, сжимая в руках кинжалы.

Я остался у костра, смотрел на огонь. Где-то там, за сопками, опускалось солнце. Последний закат, который я мог увидеть. Подсела Умка и молча взяла меня за руку. Её пальцы были холодными.

— Ты везучий, железный человек, всё будет в порядке.

— Ага, — вздохнул я.

— О чем тогда думаешь?

— О том, что Гришку так и не женили.

Умка рассмеялась. Потом наклонилась и поцеловала меня в щёку. Не говоря больше ничего, анкальын ушла. Барс, лежавший у моих ног, проводил её взглядом, потом посмотрел на меня. В его глазах была тоска.

— Всё будет хорошо, — сказал я тигру.

Тигр с явным недоверием к моим словам зевнул, поднялся на лапы и потрусил за хозяйкой.

В полночь на берегу было тихо. Луна спряталась за низкие тяжёлые тучи. Ветер стих, волны успокоились, вода стояла чёрная и гладкая, будто зеркало. Идеальная ночь для абордажа.

Баркасы спустили на воду. Они почти не шумели, когда их днища касались воды. На каждом из двух баркасов было по десять человек. Ещё один баркас ждал на берегу, и рядом с ним стояли раненные добровольцы с «Двины» и «Авроры». У меня не было волшебного рецепта, который бы научил казаков управлять судном и палить из пушек. Добровольцы должны были прибыть на брик по сигналу, когда мы его захватим.

Зря рисковать командой корабля мы не могли себе позволить. Конечно же, их было не так много, как хотелось. Оставлять экипажы двух наших судов без людей мы права тоже не имели. Поэтому набрали храбрецов из госпиталя, которые могли стоять на ногах и в случае чего, если не сами что-то сделать, то пнуть в нужном направлении нас.

— Не курить, не кашлять, не разговаривать, — сказал я, обходя абордажную команду. — Весла опускать без плеска. Идём к бригу с той стороны, так, чтобы нас не увидели.

— А если всё-таки заметят? — спросил кто-то из молодых камчадалов.

Я пожал плечами.

— Тогда помрём как дурачки.

Мы отчалили. Берег пропал, сопки растворились в темноте, остались только вода и небо. Я сидел на корме, сжимал бурятский кривой нож хутагу, вслушивался в ночь. Где-то впереди, на рейде, горели далекие огни французских кораблей, бледные, будто светлячки.

Мы гребли молча. Слышно было, как вода шепчет за бортом, как тяжело дышат люди, как иногда скрипнет уключина или чей-то сапог скользнёт по мокрому дну. Холод пробирался под одежду.

— Вот он, — прошептал Кынэ, сидевший на носу. — Бриг.

Я прищурился. Впереди, в сотне саженей, выросла тёмная громада. Три мачты, паруса, убранные на реи, орудийные порты, закрытые, но готовые к бою. На палубе горели редкие огни. Фонари у штурвала и на баке.

План был отработан ещё на берегу, чтобы мы зря не болтали во время самого абордажа. Обходим судно с правого борта. Моя команда брала на себя нос, Гришина корму. Семирадского посадили именно к нему, чтобы на всякий случай, на каждом баркасе был человек во французской форме.

Мы разделились. Мой баркас скользнул в тень, отбрасываемую бригом. Я приказал вёслам замереть. Баркас закачался на волне. Я замер, прислушиваясь.

С брига доносились голоса. Часовые переговаривались на французском и смеялись. Потом один затянул тихую, грустную песню.

— Ждём, — прошептал я.

Через минуту песня стихла. Часовой, наверное, отошёл. Я подал знак.

— Вёсла.

Баркас бесшумно подошёл к борту. Я привязал его к штормтрапу, зажал хутагу в зубах, полез вверх. За мной Фёдор, потом остальные.

Я взобрался, перевалился через