Освобождение. Потерянный Орден - Михаил Павлович Игнатов

— Да, магистр, — сделал тот шаг вперёд, понимая меня с полуслова. — Я готов.

Когда-то я вот так же стоял и смотрел, как Карай делает шаг в зону запрета жизни. Но Карай был из тех, кто мог преодолевать два цвета в моих Указах, он был искателем Ордена Небесного Меча и много лет провёл на Полях Битвы.

Ловер… Ловер всего лишь из Малого Ордена. Ловер всего лишь Предводитель. Ловер всего лишь слабый Предводитель Второго пояса.

Это было опасно. Это было безумство. Но поступить иначе означало бы не считать его одним из Ордена Небесного Меча.

— Крошечный шаг, держа баланс так, чтобы упасть назад. Сражайся с тем, что будет пытаться тебя убить, — шепнул я, напоминая.

Ловер, крепко, до белизны сжимая губы, кивнул, поравнялся со мной, выдохнул и сделал последний шаг, замер на миг перед границей смерти, а затем быстро и решительно качнулся вперёд.

Какой там крошечный шаг, какой там протянуть вперёд руку, повторяя мой жест и ловя печать смерти на палец. Клятый Ловер нырнул в зону запрета жизни целиком, с головой, буквально окунулся в облако струящихся к небу искр…

Но хотя бы через крошечное мгновение качнулся на каблуках, смещая баланс тела. Ровно так, как я и сказал.

Клятое восприятие пикового Властелина показывало всё так, словно время стало тягучим будто мёд.

Наперегонки со смертью — вот что это было.

Едва Ловер нырнул в зону, как искры заструились вдоль его тела, тянясь к нему, прилипая, как густой туман прилипает, обволакивает каждого, кто шагнёт в него.

Ловер качнулся в обратную сторону, тяжесть тела и «правильный» баланс потянули его назад, прочь из зоны запрета.

Тело его наклонилось, голова первой пошла назад и первой вынырнула из облака искр.

Но искры и не заметили этого, ускорившись, рванули вдоль тела, буквально заглатывая его, не давая сбежать, собираясь над головой Ловера в большую, яркую, белую печать с символом «Смерть» в ней.

Ловер захрипел, дёрнулся, рухнул, но хотя бы рухнул так, как и должен был — спиной назад, оказываясь вне зоны запрета жизни.

Я сцепил зубы, впился взглядом в печать смерти над его головой и развеял её к дарсу, размолол в клочья, в пыль, в ничто.

Довольно. Не Ловеру, всего лишь Предводителю Второго пояса, начинать сразу с такого. С теми собратьями, которые прошли мои тренировки в Академии — прошли первые тренировки Закалки души — я бы мог рискнуть ещё на вдох дольше, но с Ловером?

Нет, нет и нет.

Ловер зашёлся в кашле, перемежая его ругательствами. Камни мрачно за всем этим наблюдали.

Я поймал взгляд Ловера и сказал чистую правду:

— Для первого раза очень и очень неплохо. И слишком жёстко. Напомни мне позже, чтобы мы начали правильную тренировку Закалки души.

— Да, магистр, — кивнул Ловер. С видимым напряжением встал, пощупал себя, словно проверяя, всё ли на месте. Сквозь зубы простонал: — Охо-хо-хо.

— Наша очередь, — мрачно сказал Прагол, через миг присел, зачерпнул песок, просеял его через пальцы, спросил, не поднимая головы: — Скажите, братья, что такое этот песок?

— Это земля, по которой нас гнали. Земля, в которую втаптывали наши имена. Земля, что выпила кровь Первых братьев, кровь наших старших, наших младших, наших учителей и наших братьев. Эта земля — наша могила, и мы шестьдесят лет лежали в ней живыми.

Пересмешник спросил, вслух, не скрываясь:

— У вас что, на всё в жизни есть эти безумные переклички?

Конечно же, ему никто и не подумал отвечать.

— Что вы видели все эти годы? — спросил Прагол, зачерпывая новую горсть.

— Тень. Только тень. Нам сказали — это всё, что нам осталось. Нам солгали.

— В чём ложь?

— В том, что у тени, как у человека, есть мечта. И мечта у всякой тени только одна — дотянуться до солнца. Дотянуться до неба.

— Полдень, — сказал Прагол, отряхивая руку и вставая.

В этот раз даже Пересмешник не сказал ему, что нет, сейчас совсем не полдень.

Зато ответили три голоса:

— Полдень — это время солнца. Это время неба.

Прагол кивнул:

— Это время шагнуть в чистоту, — и шагнул к зоне запрета.

Остальные Камни вытянулись цепочкой справа и слева от него, подстраиваясь под его шаг, явно собираясь одновременно шагнуть в зону запрета. И что-то мне происходящее совершенно не нравилось. Душок был у всего этого. Мерзкий душок мертвечины и образ мечей, торчащих из могил братьев.

Не так готовятся к тренировке, не так собираются сделать один шаг и отшатнуться. И это заметил не только я.

— Господин безумцев, кажется, ваши новые безумцы собираются избавить вас от себя.

Я беззвучно процедил ругательство. Это когда-нибудь прекратится?

В сон их?

Я уже потянулся к ним, уже начал вписывать первые мазки символов, как замер.

Кто сказал, что у меня есть только один путь и один способ?

Кто сказал, что это лучший способ? Кто сказал, что они заслужили меньше уважения, чем Ловер?

Я оттянул свои силы от Камней, собрал их, напрягся, прищурился, сосредотачиваясь и готовясь.

Три шага, два шага, один шаг.

Камни, слепые без таланта, имеющие только один ориентир — мою пирамидку, не учли, что как печать, так и зона запрета — круглая, а значит, её граница изогнута, и поэтому шагнули в неё не одновременно, пусть их и было всего четверо и эту разницу не каждый бы и успел заметить.

Первым заступил в неё Прагол, первым проваливаясь в облако искр и первым ловя печать «Смерти».

Следом волна Смерти покатилась вправо и влево от него.

Время снова растянулось для меня каплей мёда, пытающейся упасть с ложки, потянулось тонкой медовой нитью, которая вот-вот порвётся, но всё тянется и тянется.

Восприятие не могло пройти за пределы зоны запрета, но мне это было и не нужно, хватало и того, что имелось.

Я видел в подробностях фигуры Камней, печати над их головами, напряжённые шеи и плечи, слышал шорох медленно тянущегося дыхания, слышал, как это дыхание запиралось от боли в момент касания запрета жизни, видел печати над головой каждого в малейших подробностях, мог посчитать даже число искр, доставшихся каждому из них.

Прагол.

Ветер его дыхания запнулся, ударился о скалу боли, которая предваряла смерть, сменился скрипом начинающегося короткого выдоха-судороги. Но это было лишь тело