Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Глава 20

«Форт» затонул на глазах у всего гарнизона, «Эвридика» и «Облигадо» стояли в бухте под русскими флагами, ожидая призовых команд. Но праздновать было некогда. Рана, которую нанёс враг, требовала лечения.

Медленно тянулись недели, во время которых мы гадали, когда союзный флот вернётся с новыми силами. Снег сошёл, сопки покрылись первой зеленью, по Авачинской губе зашныряли рыбацкие лодки. Петропавловск медленно, с натугой, возвращался к жизни.

Мы чинили батареи. На самом деле, мы чинили вообще всё, потому что рук не хватало, но батареи были задачей первостепенной. Артиллеристы с «Авроры» и «Двины» каждый день таскали ядра, меняли подгнившие лафеты, продували замки.

Кирки и лопаты звенели с утра до вечера, сооружались всё новые укрепления, хотя казалось бы, окопаться ещё сильнее просто невозможно. Казаки помогали, кто чем мог. Фёдор таскал брёвна, Терентьев руководил восстановлением брустверов, Гаврила Семёнович учил новобранцев стрелять из трофейных французских ружей. Казалось, что с его опытом службы, старый урядник испробовал всё, что резало, рубило и особенно стреляло.

Я же кормил людей. Провиант подходил к концу, но ительмены поставляли свежую рыбу, а охотники из камчадалов приносили нерпичье мясо. Мои котлы дымились от зари и дотемна. Теперь я варил не только толкушу и бухлер, но и французские супы, из трофейных продуктов. Это стало для меня своеобразным отпуском, к тому же французский пленный судовой кок оказался мужиком незлобливым и весьма приятным. Помогал, подсказывал, не без помощи Семирадского. Конечно, столько блюд из лука, я ещё не готовил.

Аркадий со своими изгоями окончательно влился в гарнизон. Они уже не держались особняком. Жили в казарме у причала, работали в порту, помогали на батареях. Старуха с клюкой стала притчей во языцех, она знала все местные приметы и предсказывала погоду точнее капитана «Авроры».

Эльвель жила с ними, и Гришка пропадал в их казарме всё чаще. Ребёнок её, Илья, уже сидел на руках не только у матери, но и у казаков. У Терентьева с его мягкой улыбкой, у Фёдора, который опасался брать младенца своими огромными лапами, будто боялся раздавить.

Однажды я спросил Гришку, сидя у костра:

— Что, нравится тебе ительменская кухня?

Гришка хмуро покосился на меня.

— Это у тебя, Жданов, всё на уме еда да еда.

— А что у тебя?

Он не ответил, только глянул куда-то в сторону и уткнулся носом в читаный-перечитанный журнал. Но я заметил, как на его лице на мгновение появилась совсем не казачья, а почти детская улыбка. Он смотрел в ту сторону, где в дверях казармы показалась Эльвель с малышом.

— Ладно, — сказал я. — Твоё дело.

В середине июня, когда в бухту уже начали приходить наши корабли, Завойко позвал меня и Гришу в свой кабинет.

— Жданов, это тебе, — он протянул плотный лист с гербовой нитью. — От твоего штабс-капитана. Вслух читай, чтобы вы тут как два истукана друг дружке письмо не передавали.

Я улыбнулся Григорию и заглянул в письмо. Почерк действительно принадлежал Алексею Алексеевичу, быстрый, размашистый, но разборчивый. Я читал, а внутри нарастало тепло, смешанное с тревогой. Голос мой дрогнул, когда я начал читать вслух.

— Жданов, пишу тебе из Иркутска. Новости есть и радостные, и тревожные.

Григорий хмыкнул, очевидно уязвлённый, что штабс-капитан обращался ко мне, а не к нему.

— Первое, — продолжал я. — Генерал-губернатор Муравьёв заключил с Цинской империей договор, по которому земли к северу от Амура отходят России на вечные времена. Теперь у нас свободные руки, и он может выдохнуть.

Я задумался, пытаясь вспомнить когда в моём времени заключили такой договор. Учил же в школе, но столько лет прошло. Неужели, мы ускорили этот процесс, нашими действиями на Амуре?

В любом случае, Гриша довольно усмехнулся и явно обрадовался. Это была новость, которой мы ждали слишком долго. Наша земля становилась нашей по закону.

— Второе: вдохновлённый нашей победой под Петропавловском, — я отвлёкся от письма. — То, что в скобках тоже читать?

— Господи, Жданов, ну конечно читай, — улыбнулся Завойко.

— Далее в скобках: «и особенно захватом французского брига», — я сделал паузу. — Муравьёв отправляет вам подкрепление. В ближайшее время ждите корвет «Оливуца», транспорты «Иртыш» и «Байкал» с солдатами, порохом, ядрами и провиантом. Также, возможно, винтовую шхуну «Восток». Держитесь, помощь идёт.

Григорий присвистнул, Завойко строго на него поглядел.

— Корвет, два транспорта, шхуна… — Гордеев покачал головой. — Муравьёв не шутит.

— Дальше, — уже с улыбкой сказал Завойко.

— Третье и главное: Муравьёв уже отправил бумаги атаману Травину с настоятельной рекомендацией произвести тебя и Гордеева в урядники. Завойко, со своей стороны, тоже написал ходатайство. Так что ждите повышения.

Гришка вдруг покраснел. Я впервые видел его таким смущённым и растерянным, будто не знал, куда деть руки. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но смог выдавить из себя только:

— Спасибо, ваше превосходительство.

Я тоже поблагодарил Завойко, и потом дочитал последние строки:

— Сам я, как только закончу дела в Иркутске, отправлюсь в Петропавловск. Вероятно, к осени. Держитесь. А. А.

Следующее утро выдалось ясным, но ветреным. С моря тянуло холодом, над сопками кружили чайки. Мы с Умкой вышли из землянки, оставив Барса досыпать у печи. Тигр последние дни ленился и вылезал только к еде.

— Куда? — спросил я, застёгивая тулуп.

— Погуляем, — ответила Умка, беря меня под руку. — Редко ты бываешь свободным.

— Завойко дал день отдыха. Сказал, что продолжим подготовку к обороне завтра.

— Вот и используй.

Мы пошли к причалу, потом свернули на тропу, огибавшую казарму ительменов. Умка молчала, но я чувствовал, что она смотрит на меня, изучает. Так она делала всегда, когда хотела что-то спросить, но не решалась.

— Говори уже, — сказал я.

— Что?

— Ты о чём-то думаешь.

Она усмехнулась, отвела взгляд.

— О Гришке.

— О Гришке? — удивился я. — С чего вдруг?

— Он изменился, — сказала Умка. — Ты не замечал?

— Да за ним угонишься.

— Посмотри туда, — покачала она головой и кивнула в сторону казармы.

Я послушался и замер.

У крыльца, на лавке, сидел Гришка. На руках у него был ребёнок, Илья, сын Эльвель. Мальчик, которому едва исполнилось два, вертелся, хватался за Гришкины усы да тянул шапку. А Гришка… улыбался. Не своей обычной, хмурой улыбкой, а какой-то растерянной, почти детской.

— Вот те раз, — выдохнул я.

— Вот те раз, — повторила Умка, и в голосе её слышалась усмешка.

Эльвель стояла рядом, прислонившись к косяку. Она не была занята делом, а просто стояла и смотрела. Смотрела на Гришку. И лицо у неё было… я не знал, как назвать это выражение.