Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— Не надо, — шепнула она.

— Почему?

— Дружок твой дурной, забыл? — улыбнулась она и сверкнули ледяные глаза анкальын.

Гришка вдруг поднял голову и заметил нас. И в ту же секунду его лицо окаменело. Он резко встал, сунул ребёнка Эльвель, поправил гимнастёрку. Даже шашку тронул, будто проверял, на месте ли.

— Чего уставились? — буркнул он, но в голосе не было привычной злости. Скорее смущение.

— Ничего, — ответил я. — Гуляем.

— Гуляйте дальше.

Он развернулся и почти бегом ушёл за угол казармы. Эльвель осталась стоять с ребёнком на руках. Она покраснела, опустила глаза.

— Пойдём, — сказала Умка, потянув меня прочь. — Не смущай их.

— Я ничего не сказал.

— Ты тоже у меня дурной, железный человек.

Мы свернули на другую тропу, к морю. Ветер бил в лицо, чайки кричали над головой. Умка молчала, с улыбкой глядя на море.

— Чего ты? — спросил я.

— Да прекрати ты болтать, просто стой и наслаждайся.

Я снова послушался и ни о чём не пожалел.

Вечером у причала разожгли большой костёр. Такие костры теперь жгли часто. После тяжёлой работы, чтобы согреться, поговорить и побыть вместе.

Я сидел на бревне, Умка рядом, положив голову мне на плечо. Барс, наконец, вылез из землянки и устроился у наших ног, лениво щурясь на огонь.

Народу было много. Казаки, ительмены, камчадалы, даже пришедшие что-то продать коряки. Кто-то пел, кто-то рассказывал байки. Но я смотрел на Гришку и Эльвель.

Они сидели поодаль, на другом конце бревна. Между ними было расстояние, ровно такое, чтобы никто не подумал лишнего. Но я заметил, как Эльвель то и дело поглядывает на Гришку, а он, делая вид, что смотрит на угли, украдкой косится на неё.

— Холодно, — сказала Эльвель тихо, кутаясь в тонкий платок.

Гришка, не говоря ни слова, снял свою куртку и протянул ей. Она замялась, но взяла, накинула на плечи. Куртка была ей велика, рукава болтались, но она улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — буркнул он и отвернулся, сделав вид, что ему жарко.

Умка толкнула меня локтем.

— Видишь? — шепнула она.

— Вижу.

— А ты так никогда не делал.

— Ты опять меня дразнишь.

— Умнеешь, железный человек, — прыснула Умка.

В какой-то момент Эльвель потянулась к огню, чтобы подбросить ветку, и её рука коснулась руки Гришки. Он вздрогнул, отодвинулся, но не далеко. Эльвель покраснела, опустила глаза.

— Прости, — сказала она.

— Ничего, — ответил он хрипло.

И снова замолчали.

Позже, когда люди разошлись, мы остались вчетвером. Гришка и Эльвель сидели ближе, чем в начале. Их плечи почти касались. Гришка держал в руке прутик, водил по пеплу, чертил что-то. Эльвель смотрела на его руки.

— Что рисуешь? — спросила она.

— Так, — ответил он. — На память.

Она склонилась, разглядывая. Я тоже потянулся вперёд и увидел, что Гордеев рисовал дом. Бревенчатый, с трубой, из которой шёл дым. Рядом река. И две фигурки: большая и маленькая.

— Это где? — спросила она.

— На Амуре, — ответил Гришка. — Там будем жить. Если ты…

Он не договорил, отвернулся.

Эльвель положила руку на его ладонь. Мы с Умкой старались не дышать, чтобы не спугнуть. Гришка вздрогнул, но не отдёрнул.

— Я поеду, — сказала она. — Я уже решила.

Он повернулся к ней, и я увидел его глаза. В них не было былой уставшей озлобленности и мрачности. Только тепло и почти мальчишеский испуг.

— Не передумаешь?

— Не передумаю.

Он кивнул, сжал её пальцы. На секунду, не больше. Потом отдёрнул руку, встал.

— Пойду, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Иди, — ответила Эльвель, но в голосе её было сожаление.

Он ушёл в темноту. Эльвель осталась сидеть, глядя на потухающий костёр.

Умка вздохнула.

— Молодые, — сказала она.

— Мы буквально одного возраста, — ответил я.

— Нет, — покачала она головой. — Ты помнишь свою первую душу, а со мной она говорит во снах. Иногда мне кажется, что мы с тобой уже седые старики.

— Может быть.

Мы помолчали. Вдалеке, с фрегата «Аврора», донеслась команда «отбой». Ночь вступала в свои права. Умка встала, потянула меня за руку.

— Пойдём. Завтра много дел.

Я поднялся, Барс тоже. Мы пошли к землянке, оставив Эльвель одну у костра. Она сидела, глядя на угли, и улыбалась.

Собирались в конечном итоге три дня. Не потому, что долго грузились, а просто не хотелось расставаться. Казаки чинили упряжь, прощались с ительменами, обменивались подарками. Кто-то дарил нож, кто-то берестяной туесок с икрой. Гришка ходил сам не свой. Всё поглядывал в сторону казармы, где суетилась Эльвель.

— Помочь? — спросил я, когда застал его сидящим на бочке и бесцельно крутящим в руках кожаный ремень.

— Нет, — буркнул он.

— А чего тогда сидишь?

— Думаю.

— О чём?

Он покосился на меня, хотел огрызнуться, но передумал. Вздохнул.

— О том, как она там одна. Ребёнка собирает, узлы таскает. А я тут…

— Так помоги.

— Она не просит.

«Да какой же ты у меня балбес, дружище», — чуть было не вырвалось у меня, но я усилием воли заставил себя замолчать. Я был рад, что рана, которую невольно нанесли Грише Фёдор с Агафьей, наконец-то закрылась.

— Она не попросит, — усмехнулся я. — Ты сам предложи.

Гришка встал, одёрнул гимнастёрку и зашагал к казарме. Я не пошёл за ним, пусть сами.

Аркадий пришёл прощаться на второй день. Так быстро повзрослевший и, наконец-то, переросший свою прежнюю подростковую злость и обиду. Пожал руку мне, потом Гришке.

— Ты смотри, — сказал он, глядя на Эльвель. — Если обидишь, я тебя всё равно найду. Хоть на Амуре, хоть в Петербурге. Она из наших, из изгоев.

— Да хватит уже так себя называть, вы давно здесь свои, — вздохнул я. Но Аркадий на меня не смотрел, всё его внимание было сосредоточено на Гордееве.

— Не обижу, — ответил Гришка серьёзно.

Аркадий кивнул, хлопнул его по плечу и отошёл к старухе, которая ждала его у крыльца.

Шарах тоже подошёл ко мне, вместе с братьями Тынэ и Кынэ. Опираясь на клюку, он вгляделся в моё лицо и что-то сказал. Тынэ, уже привычно, с лёгкой улыбкой перевёл:

— Ты хороший казак, — сказал он. — Духи тебя берегут.

— Спасибо, — ответил я.

— И береги их.

Шарах кивнул на Барса, на Умку, на моих казаков. Потом повернулся и ушёл, не прощаясь. Старые люди не любят говорить «прощай». Тынэ и Кынэ задержались ненадолго.

— Я надеюсь, ты нас не забудешь? — спросил младший брат.

Я ничего не ответил, и просто заключил обоих охотников в долгие прощальные объятия.

На второй день сборов я снова заглянул в казарму у причала. Эльвель возилась у печи, а