Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Гришка сидел на лавке с Ильёй на коленях. Мальчонка вертелся, хватал Гришку за нос, за уши, лез пальцами в рот. Я остался в дверях, наблюдая за этой картиной.

— Сиди, — ворчал Гришка, но беззлобно.

Илья не сидел. Он сполз на пол, потом полез обратно, цепляясь за штанину. Гришка подхватил его, пересадил повыше.

— Эх ты, егоза.

— Ага, — подтвердил Илья. Это было единственное слово, которое он говорил твёрдо.

Гришка вздохнул, взял с лавки деревянную ложку, протянул мальчику. Тот ухватился, начал стучать по коленке Гришки. Гришка терпел.

— Не бьёт тебя? — спросил я из дверного проёма.

Гришка поднял голову. Лицо его, обычно хмурое, сейчас было растерянным, будто его поймали за чем-то неприличным.

— Мешаешь, Жданов, — буркнул он.

— Мешаю? — я присел на порог. — Ты вот что, Гордеев. Я тебя, как с Байкала двинулись, ни разу не видел с детьми.

Гришка хотел было огрызнуться, но Илья ткнул ложкой ему в щёку, и он только поморщился.

— Он мать уважить хочет, — сказала Эльвель от печи, не оборачиваясь. — Помогает мне. А ребёнок его слушается.

— Слушается? — усмехнулся я.

— А то.

В доказательство Эльвель взяла Илью на руки, понесла к печи. Мальчик капризно закряхтел, потянулся к Гришке. Тот не выдержал, встал, подошёл.

— Дай его мне, — сказал он Эльвель. — Посидит ещё.

Эльвель улыбнулась, отдала.

— Ты бы осторожней была, Эльвель, — сказал я, поднимаясь. — А то Гордеев может ребеночка-то слопать, когда отвернёшься. Он такой.

— Иди ты, — ответил он.

Я пошёл, но на душе было тепло. Суровый Гришка, который всегда был со всеми на ножах, нянчит чужого ребёнка. И делает это так, будто всю жизнь только этим и занимался.

На третий день, перед самым отъездом, я застал Барса на причале. Он лежал, положив голову на лапы, и лениво щурился на солнце. Рядом, на корточках, сидел Илья. Мальчик тянулся к тигру, но не дотягивался.

— Ага, — говорил Илья так, словно понимает, что делает. Наверное, в своей детской голове, он был уверен, что даёт тигру команду «сидеть» или «лежать».

Барс не двигался. Илья подполз ближе, сел прямо перед мордой. Тигр приоткрыл один глаз, понюхал воздух, чихнул. Илья засмеялся.

— Не боишься? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Ага, — ответил Илья. Это слово заменяло ему всё.

— Он с ним с утра возится, — сказала Эльвель, подходя с узелком. — А Барс терпит. Уже и хвостом ему по лицу водил, и лапу на плечо клал. Мальчишке хоть бы что.

Я присмотрелся. Тигр действительно терпел. Более того, он, кажется, даже получал удовольствие. Когда Илья погладил его по носу, Барс прикрыл глаза и заурчал.

— Зверь, а понимает, — усмехнулся Гришка, очевидно уже неотступно следовавший за Эльвель и Ильей.

— Он умный, — сказал я. — Амба, что ты хотел. Злой дух.

Барс чихнул (кажется, в знак согласия) и лизнул Илью в щёку. Тот завизжал от восторга, обхватил тигра за шею и прижался к нему всем телом.

Эльвель охнула, хотела оттащить, но Гришка остановил её.

— Не трогай, — сказал он. — Барс не обидит.

Тигр, словно подтверждая, вздохнул и положил голову обратно на лапы, позволяя мальчишке обнимать себя. Илья довольно засопел.

— Вот так дружба, — сказал я.

— Вот так, — ответила Эльвель, и улыбнулась. Не только ребёнку, но и этому рыжему чуду, что терпело её сына.

Семирадский пришёл в последний вечер. Мы сидели у костра, смотрели на угли. Он долго молчал, потом сказал:

— Боязно мне, Жданов.

— Чего?

— Один остаюсь. Без вас. Без вашей дури.

— Ты не один, — ответил я. — Штабс-капитан скоро приедет. У него на тебя планы.

— Помню я. — Он усмехнулся, но криво. — Всю жизнь обманывал, а тут, на тебе. Честная служба. Даже не знаю, сумею ли.

— Ну, во-первых, обманывать тебе всё равно придется, только в благое дело, — рассмеялся я. — А во-вторых, ты же умный. И не злой. Просто запутался.

Он посмотрел на меня долго, потом протянул руку. Я пожал.

— Спасибо, казак, — сказал он тихо.

— Не за что.

Утром, на рассвете, «Двина» стояла у пирса. Паруса подняты, команда на местах. Берег кипел народом. Ительмены, коряки, камчадалы, все пришли прощаться.

Гришка поднялся на борт первым, протянул руку Эльвель. Она взяла её, Илья у неё на руках, узел за спиной. Шагнула и оказалась на палубе. Ни разу не оглянулась. Только прижалась плечом к Гришке.

— Смелая, — сказала Умка, наблюдавшая за ними.

Мы отчалили. Берег медленно отдалялся. Кто-то на пирсе махал шапкой, кто-то крестился.

— Прощай, Камчатка, — сказал я.

Умка взяла меня за руку. Барс положил голову мне на колени. Гришка и Эльвель стояли у правого борта, прижавшись друг к другу. Илья спал в корзине, укрытый оленьей шкурой.

Понятия не имею, чем были заняты Фёдор с Терентьевым. Видимо решили, что палуба открыта только для парочек, и сами уже представляли встречу с Агафьей и Чуруной.

Камчатка таяла в утреннем тумане. Сопки, порт, дымки над избами — всё становилось воспоминанием. А впереди был Амур и теперь уже официально наш пост. На Камчатке мы сделали всё, что могли.

По крайней мере, я надеялся на то, что следующая глава моей жизни будет сугубо бытовой и романтической, без внезапного нападения каких-нибудь хунхузов.

Глава 21

«Двина» шла вдоль берега, и я не мог оторвать взгляд. Амурские земли не были похожи на Камчатку. Больше никакой чёрной воды с её вечными штормовыми прибоями, а только мутная зелень, крутые повороты рек и топляки, торчащие из воды. Да бесчисленные острова, поросшие ивняком и тополем.

Гришка сидел на перевёрнутой бочке, точил нож о ремень, мерно, со свистом. Терентьев проверял ружья, продувал замки. Фёдор спал, раскинувшись на мешках с мукой, похрапывал так, что матросы крестились. Умка и Эльвель возились с ребёнком в тени парусинового тента. Перепелёнывали, кормили с ложечки болтушкой из сухарей. Барс лежал на носу, свесив большие лапы за борт, щурился на чаек, лениво щёлкал зубами на пролетающую рыбу.

Капитан, коренастый помор с лицом, выдубленным солёными ветрами, стоял у штурвала, покрикивал на рулевого.

— Скоро? — спросил я у него.

Вообще, мы старались не сильно доставать экипаж с дурацкими вопросами. Но увидев материк, я как-то особенно сильно захотел домой. Странно даже, что домом я теперь считал не родную станицу, где остались мать, братишка и сёстры. А наш пост, который должен был уже скоро превратиться в настоящий город. Мы слишком много пережили и слишком много отдали амурской земле, чтобы относиться к ней как-то иначе.

— Да дня два, казак, — ответил капитан, не отрывая взгляда от берега. — Если ничего не случится.