Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— А ты не болтай под руку, беду не кличь, ничего не и не случится, — хмыкнул помор. Я кивнул и отошёл к своим казакам.

Все были заняты делом и мне просто некуда было себя приткнуть. Я уселся рядом с Терентьевым, взял одно из ружей, повертел в руках.

— Вот ты-то чего маешься? — не выдержал Ваня. — Ладно, мы с Федей, у нас жёны дома, а Умка-то здесь.

— Тоже по дому скучаю, — ответил я.

— Скучает он, — вздохнул Терентьев, но больше ничего не ответил. Нас прервал окрик капитана:

— Гребни по правому борту! Лодки! К оружию!

Я привстал, щурясь от солнца. Из-за лесистого мыса вылетели шесть узких, стремительных джонок. На носу каждой торчала деревянная пушка фальконет. Вёсла взлетали и падали в унисон, вода кипела за кормой. Люди с бронзовой кожей, в тёмных халатах, с кривыми саблями на боку да со старыми ружьями, уже стояли на палубах и готовились к бою. Старшего я сразу приметил, по шапке с красной лентой и лицу перетянутому чёрным платком.

— Хунхузы! — я подхватил первое же ружье, принялся его заряжать.

Мой родной штуцер остался в каюте, а все добытые на Камчатке ружья мы решили оставить местному гарнизону. Им нужнее.

«Двина» принялась разворачиваться боком, команда побежала к пушкам. Вот только она всё ещё была транспортным судном, переоборудованным для войны. На каждом её борту сейчас было по пять пушек, всё остальное оставили для обороны Петропавловска. Пушек на носу и корме и вовсе не было.

Но с хунхузами в переговоры не вступали, они бы попросту воспользовались этим, чтобы хотя бы пара джонок смогла подобраться поближе для абордажа. Так что, капитан скомандовал:

— Левый борт, пли!

Грохнул залп. Ядра ударили в воду, взметнув фонтаны брызг. Первая джонка, шедшая впереди, накренилась, развернулась бортом. Одно из ядер попало прямо в неё, разнеся хрупкое дерево в щепки. Люди полетели за борт, вода окрасилась в красный.

— Есть! — заорал кто-то из матросов.

— Не отвлекаться! — рявкнул капитан. — Заряжай!

Вторая джонка попыталась уйти в сторону, но наша картечь накрыла и её. Вёсла переломились, корпус дал течь, судно медленно погружалось.

Остальные четыре лодки развернулись, пошли врассыпную. Две из них, более осторожные, начали отступать. Но третья и четвёртая, наоборот, прибавили ходу. Они шли прямо на нас, их кормовые фальконеты плевались дымом и железом, но дрянные богдойские ядра ложились с недолётом.

— Абордаж готовят, — сказал Гришка, откладывая нож и хватаясь за ружьё.

— Да это мы с радостью, добро пожаловать, — пожал плечами я.

Мы выстроились у борта, все амурцы. Даже Умка взялась за лук.

Первая джонка подошла на полсотни саженей. Хунхузы начали вести огонь, но их допотопные ружья били куда угодно, только не в нас. После долгой борьбы с британцами, это уже казалось нам шуткой. Гаврила Семёнович махнул рукой:

— Огонь!

Слаженный залп ружей, а потом ещё и несколько точных стрел, остудили пыл хунхузов. Выжившие налегли на вёсла, стараясь отойти подальше. Вторая джонка, тоже стремившаяся сократить расстояние, попала под новый залп наших немногочисленных, но куда более современных и точных пушек.

Картечь снесла полпалубы. Одно из орудий ударило в мачту и та рухнула, накрывая гребцов. Джонка замерла, закачалась на волне, и мы дали новый залп из ружей.

Оставшиеся развернулись, взбили воду, и через минуту скрылись за поворотом. Только пена осталась.

Капитан вытер пот.

— Империя Цин их сама не любит, но раз теперь левый берег Амура наш…

— То и проблемы с оставшимися тут хунхузами тоже наши, — кивнул я.

Пост открылся спустя двое суток. Мы огибали низкий, заросший тальником остров, и я узнал наш частокол. Срубленный из лиственничных брёвен, с вышкой и воротами из толстых плах, он стоял на высоком мысу, где река делала крутой поворот.

Капитан приказал убавить ход, и «Двина» медленно, осторожно, словно кралась, подошла к причалу. Матросы выскочили на берег, закрепили канаты.

Я спрыгнул на доски и ноги чуть не подкосились от долгой качки. Зашагал к воротам. Там уже столпились наши, разглядывая ушедший больше чем на год отряд. Навстречу вышел Травин. Ещё не старый, но явно уставший после зимовки. В бороде его прибавилось седых волос, а под левым глазом красовался новенький, ещё свежий, шрам. Увидев меня, человек которого я оставил сотником, а теперь уже атаман, остановился.

— Жданов! — рявкнул он. — Живой, чёрт⁈

— Живой, Михаил Глебович.

— Как там на Камчатке?

— Да ничего, держимся, — ответил я. — Цунами вот видели.

Амурцы начали окружать своего атамана, он обращался к каждому, смеялся, хлопал по плечу. И тут из ворот выбежала Чуруна, жена Терентьева. Смуглая орочка, с толстой чёрной косой, да в русском уже сарафане. С разбегу бросилась Ивану на шею и так повисла.

— Ваня! — закричала она, плача и смеясь. — Ты чего так долго, ну чего!

Терентьев прижал её к себе, погладил по голове.

— Да чего ты раскричалась…

Он посмотрел на старого следопыта Дянгу, отца Чуруны и моего хорошего друга. Подошёл к нему, ухватился за его плечи. Потом всё-таки не сдержался и крепко прижал тестя к себе. Я тоже, держа Умку за руку, смог пробиться через амурцев к Дянгу. Старик улыбался, глядя на нас четверых, обнимал всех по очереди.

Следом к Фёдору подскочила Агафья. Она только улыбалась во весь рот, но на ручки при всех не просилась. Староверское воспитание оно суровое.

— Худющий-то какой! Не кормили тебя там, не поили… — всё причитала она.

Фёдор усмехнулся, чуть было не обхватил её за талию, но в последний момент одернулся, видать постеснялся.

— Теперь я дома, родная.

Казаки, вышедшие из ворот, обступили нас. Мы обнимались, смеялись, распрашивали друг друга о том, что происходило. Они нас о Камчатке, а мы их о родном Амуре.

Только спустя полчаса мы смогли наконец шагнуть за ворота.

Чуруна уже тащила Терентьева в сторону их избы, что-то быстро говорила ему в ухо. Тот краснел, отмахивался, но счастливый шёл за ней. Терентьев, приметив, что рядом с Гришкой стоит незнакомая ему девушка, да ещё и с ребёнком, выделил им вместо землянки новую избу.

Остаток лета и осень мы провели дружно. Но я всё поглядывал на новую пару, гадая, когда же они наконец сыграют свадьбу. Я точно знал, что с характером Гордеева, предложение он сделал давно.

Но Эльвель долго не решалась. Ходила бледная, с красными глазами. Илья путался в подоле, тянул руки к ложке, требовал каши. Эльвель кормила его, качала на коленях, гладила по голове, но мысли её были далеко. Иногда она начинала говорить по-ительменски, сама с