Фамильяр - Ли Бардуго

как язык меняется и принимает новую форму, как ложится на мелодию у нее в голове. Ей вспомнилось, как ирис раскрыл свой голодный желтый зев. Если бы в тот день Лусия оплошала, если бы у нее не обнаружилось дара творить чудеса, приютила бы ее тогда Хуалит?

Возможно. Но что дальше? Лусия бы так осталась бы служанкой. У нее появилась бы собственная кровать, но Лусия зависела бы от тети точно так же, как зависела от Ордоньо.

– Ты выбрала себя, – сказала Лусия. – Я не могу тебя в этом винить.

И все-таки она винила. Малодушно с ее стороны, но как же одиноко ей тогда было. Мать умерла, отец сошел с ума. Лусия – совсем ребенок. В каком-то смысле она так и не вышла из детства. Женщина, которой не представилось шанса познать жизнь.

Хуалит протянула ей руку, призывая Лусию обратно на скамью, желая восстановить мир.

– Прошу тебя, сядь. Выслушай меня. Не все было тщетно. Я не такая себялюбивая паршивка, какой ты меня считаешь. И я не ссориться сюда пришла.

Лусия заставила себя сделать шаг обратно и сесть рядом с тетей.

Хуалит взяла ее за руки.

– Жизнь, о которой я мечтаю, будущее, которое я строю, – они не только для меня. Виктор предложил мне уехать в Венецию до той поры, пока король и Перес не завершат свой танец.

Танец, который закончится новообретенным доверием короля – или тюремной камерой для Переса.

– В Венецию?

– Я поеду. Туда, куда он и предложил. Но это место не будет конечной точкой моего путешествия. Я пересяду на другой корабль, который отвезет меня в Салоники. И ты отправишься со мной.

– Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? Дон Виктор меня так просто не отпустит.

– Он об этом не узнает. У меня есть деньги, чтобы вывезти тебя из Мадрида. Мы встретимся в Валенсии. Но отправляться надо завтра вечером.

Завтра. До третьего испытания.

– Я могу победить, – сказала Лусия. – Я могу, точно знаю.

– Лусия… Что, по-твоему, случится, если ты и правда победишь? Ты умна и решительна, но у тебя нет обаяния Фортуна Донадея. Нет его привлекательности. Он создан плести интриги при дворе. А ты…

Лусия отняла руки у тети.

– А я для чего создана? Чтобы поехать с тобой в Турцию и там опять устроиться судомойкой?

– Ты могла бы…

– Или твоей горничной? Стирать твои платья, полировать твои драгоценности и ждать, когда ты найдешь мне мужа?

– Разве это худшее, что может быть?

– И тот раввин примет женщину, способную творить чудеса?

Хуалит отвела глаза.

– Там есть целительницы. Просветленные женщины. Prekaduras[41].

Салоники. Место, где завывают морские ветра, превращаясь в музыку переулков, место, куда не доберется инквизиция. Раньше это прозвучало бы как прекрасная сказка, в которую Лусия с радостью нырнула бы с головой. Но сейчас она сомневалась. В синагогах Салоников женщины молились на балконах отдельно от мужчин. Не изучали Тору. Не творили модные чудеса. В городе, языка и обычаев которого Лусия не знает, ей будет тоскливо, с одной лишь Хуалит в качестве заступницы – а положиться на тетю Лусия могла только до тех пор, пока это самое заступничество не мешало собственным интересам Хуалит. Тетя всегда будет ставить себя на первое место. Лусия могла бы постараться не вменять ей это в вину, но пришло время и ей самой научиться следовать этому правилу.

Лусия не хотела становиться тетиной служанкой. Не хотела проживать жизнь в безмолвии и подчинении. Она хотела аудиенции короля. Хотела есть досыта.

И да, призналась себе Лусия, ей не хотелось покидать Сантанхеля, который не мог выехать вместе с ней за пределы Мадрида без Виктора де Паредеса.

– Я доведу это дело до конца, – сказала она. – Я одержу победу. А ты научишься говорить по-турецки и начнешь соблюдать Шабат. Я буду скучать по тебе, Хуалит. Но у тебя на поводу больше не пойду.

Хуалит замотала головой, ее лицо было исполнено не то изумления, не то волнения, не то попросту недоверия.

– Ты все еще дитя, которое полагает, что город взывает к ней. Тщеславие погубит тебя, Лусия.

– Возможно, – согласилась Лусия. – Но пускай уж мою участь решит тщеславие, а не страх.

Хуалит погладила Лусию по щеке и вздохнула.

– Даже если ты победишь, одолеть Виктора де Паредеса тебе будет не под силу.

– Под силу, если я заручусь поддержкой короля.

– Виктор всегда одерживает верх. Всегда.

Благодаря Сантанхелю. Но если Лусия завоюет расположение короля, если сумеет стать для него незаменимой помощницей, она сможет надавить и вынудить дона Виктора разорвать связь с Сантанхелем. И тот снова обретет свою удачу. Обретет свободу. Сможет уехать. Сможет остаться с Лусией, если сам того захочет. Виктор де Паредес привык получать желаемое, а значит, успел забыть, каково это – находиться в отчаянии.

– Подумай об этом, querida, – сказала Хуалит. – Ты еще успеешь решиться. Тебе лишь нужно дойти до конюшен и попросить лошадь. Я заплатила конюху. Он тебе поможет. Просто подумай. Я не раз тебя подводила. Позволь мне вернуть все в правильное русло.

– Сейчас это по силам только мне.

Хуалит снова вздохнула и поднялась.

– Я не владею магией. Я не святая и не ведьма, я даже не порядочная женщина. Но сегодня я буду молиться, чтобы ты отправилась со мной. А если ты не передумаешь, если выберешь этот опасный путь, тогда я буду молиться за тебя в Салониках. Буду молиться на иврите, да так громко, что королю и его священникам придется заткнуть уши даже в Мадриде. Я буду молиться, чтобы море поглотило наши страдания.

Солнце садилось, в подступающих сумерках сад окрасился голубым. Лусия обняла тетю, попрощалась с Аной и зашагала обратно на свет Ла Касильи.

Она боялась, что придется провести ночь, тоскуя по Сантанхелю, но он уже ждал ее в покоях.

– Здравствуй, – сказала Лусия. – Я гуляла по саду.

– Знаю, – ответил Сантанхель. – А я тебя дожидаюсь.

А потом дверь закрылась, и он прижал Лусию к этой самой двери, его губы нашли ее губы, его тело накрыло ее словно туча. Лусия слишком долго жила без дождя.

У нее были сотни вопросов о турнире, короле, Салониках. Но вместо этого она спросила:

– А можно этим заниматься возле двери?

Из горла Сантанхеля вырвался хрип:

– Можно.

– Прошу, покажи мне как, – отважилась Лусия. А потом Сантанхель вскинул ей юбки, и с разговорами было покончено.

Глава 38

Оставаться у Лусии было опасно – как и вообще приходить сюда, – но сдерживаться