Фамильяр - Ли Бардуго

Их совокупление вышло быстрым и торопливым: тела зажаты в углу у двери, его лицо уткнулось ей в шею, ее острые зубы – она укусила его за плечо, ее сдавленные стоны. Сантанхель был рад, что за прожитые века научился владеть собой.

После этого ему стоило бы уйти, но он не хотел. Вернее, не мог. Сантанхель так долго мечтал о свободе, что позабыл обо всех остальных желаниях. Об удовольствии от прикосновения к теплой коже, от разговоров, от проблесков единодушия: поначалу – едва заметных, позже – ярких и уверенных, как огни встречного судна в темном бескрайнем море.

– Что значит быть фамильяром? – спросила Лусия. Они лежали на кровати поверх покрывала, ее колено – у Сантанхеля на бедре, ее голова – у него на груди.

– Это значит служить.

– Отдавать Виктору свою удачливость, а мне – свою силу?

– Это одно и то же. Если ты победишь, преуспеет и Виктор.

– Но почему тогда ты становишься крепче только благодаря одному из нас?

– Потому что сам Виктор магией не владеет. Никто из де Паредесов никогда ею не владел. Ему нечего мне отдать.

– А у меня – есть.

Сантанхель осторожно оттянул один из завитков Лусии, и тот, извиваясь как живое существо, проскользнул у него между пальцев и вернулся в прежнюю форму.

– В изобилии.

– Ты когда-нибудь напивался?

Сантанхель рассмеялся.

– Конечно. А ты нет?

– Кажется, нет, – ответила Лусия. – Только голова немного кружилась. Примерно как сейчас.

– Когда я был молод…

– Много, много лет назад.

Пришла его очередь вонзить зубы ей в плоть.

– Когда я был молод, – снова начал Сантанхель, – я ни в чем не знал меры. Бывали ночи, когда я пил, хохотал и распевал песни, но в какой-то момент меня накрывало печалью. Я озирался – друзья кутили, а мне было одиноко и даже завидно, что они способны испытывать счастье и веселиться, покуда я тону в тоске.

– А по-другому бывало?

– В иные ночи отстраняться от здравого смысла было так приятно, что я просто не хотел трезветь и все пил и пил, стараясь сохранить это ощущение, чувство полета над землей.

Лусия шевельнулась, и член Сантанхеля, касавшийся ее ноги, тоже вздрогнул.

– Агуэда как-то сказала мне, что лучший способ излечиться от пьянства – это напиться до тошноты так, чтобы возненавидеть сам вкус вина.

– А что, если ты его так и не возненавидишь? – спросил Сантанхель, когда Лусия перелегла. – Как быть, если, опустошив одну бутылку, только и мечтаешь о следующей?

– А такое вино существует?

– Да, но встречается очень редко, – ответил Сантанхель. – Положи колено сюда.

– Сесть на тебя верхом? – со скепсисом уточнила Лусия.

– Вот так, – выдохнул Сантанхель, почувствовав влажное прикосновение ее плоти, щекотку кудрей, и подивился, куда подевалась вся его вековой закалки выдержка.

– Редкое вино, – произнесла Лусия со стоном, направив его мужество в себя.

– Попробовать которое доводится очень немногим.

Сантанхель прижал ладони к сильным бедрам Лусии, помогая ей найти равновесие, поймать ритм.

– Только самым удачливым, – сказала она. Ее слова перешли в стоны, и Сантанхель будто вновь вознесся над землей.

Сантанхель ушел еще до рассвета, чтобы никто его тут не застал. Лусия улыбнулась, когда он поцеловал ее в щеки, губы, веки.

– Вижу, ты рада моему уходу, – сказал он.

– Я пытаюсь понять, каково это – когда некуда спешить.

Сантанхель не пообещал ей никакого «когда-нибудь», только поцеловал еще раз и ушел. Лусия опять уснула и проспала допоздна. Делать ей было нечего, разве что нервничать из-за третьего испытания и предложения Хуалит.

Она посмотрела на себя в зеркало – раскрасневшиеся щеки, потная кожа. Сантанхель не оставил на ней ни кровоподтеков, ни отметин зубов. Он был неглуп. Но Лусия видела его следы по всему своему телу. Волосы превратились в один большой колтун, распутать который не смогла бы ни одна щетка, поэтому Лусия принялась вручную разделять завитки, один за другим, сначала с помощью воды, затем с помощью масла, и, наконец, в ход пошел серебряный гребень.

– Я могу помочь, – предложила Валентина, когда пришла, и принялась молча укладывать косы Лусии в розетку.

Лусию вдруг осенило: с тех пор, как Кончита сбежала, Валентина вынуждена обходиться без горничной. Неужели Мариус помогает ей одеваться и разоблачаться? Лусия с трудом могла себе такое представить – да ей и не хотелось, особенно теперь, когда перед глазами все еще стояли счастливые мгновения вечера.

Лусия понимала, что глупо позволять своему счастью рисовать картины будущего. Ей следовало сосредоточиться на турнире и на том, что за ним последует – или нет. Сантанхель мог сколько угодно рассуждать о том, как веками заплетал бы ей волосы, но какое это имело значение, если он обречен сидеть на привязи у де Паредесов, а сама Лусия того и гляди попадет в услужение к королю?

Если она найдет способ заставить дона Виктора разрушить проклятие, то Сантанхель освободится и сможет уехать, и Лусия ни за что не откажет ему в жизни, о которой он так долго мечтал. Она знала, каково это – быть приколотой к одному месту, словно засушенный мотылек в чьей-то коллекции. Отважится ли она отправиться вместе с ним? Она бы путешествовала по миру, навестила Хуалит в Салониках. Лусия и Сантанхель спали бы под крышей собственного дома в каком-нибудь чужеземном городке. Захочет ли этого Сантанхель? Хочет ли этого она сама?

– Давай прогуляемся по саду, – предложила Валентина. – Как знать, много ли дней с хорошей погодой нам еще осталось?

Лусия удивилась этому предложению, но занять время все равно было нечем. Завтра они узнают, что им уготовано. Узнают, что их ждет: мир дворцов и влияния или куда менее предсказуемая участь. Если король не назовет Лусию своей чемпионкой, выбирать ей будет не из чего.

Лусия с Валентиной дошли до террасы. Лусия чувствовала, что Валентина хочет о чем-то поговорить, но госпожа молчала, только теребила кружево на манжетах.

По саду прогуливался Принц оливок в компании доньи Беатрис, наряженной в шелковое платье баклажанового цвета с зеленой и золотой вышивкой – то были оттенки оливковой рощи, залитой вечерним светом. В волосах покровительницы Донадея проглядывала седина, брови были сильно выщипаны. Она могла бы приходиться ему матерью.

Валентина завистливо вздохнула.

– Всякий раз, когда я ее вижу, она в новом платье.

Заметив Лусию, Фортун приветственно помахал. Он поклонился своей патронессе и поцеловал ей руку, и донья Беатрис расцвела – глаза вспыхнули радостью от проявленного к ней внимания. Лусия понимала, что в этой сцене кроется урок – опасно превращать другого человека в