Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Владимировна Резанова

употребление ее придает женскому телу неприятный запах, потому рыбу ели лишь служанки. Разнообразные молочные блюда, которые готовились в любой мерхитской деревне, в крепости считались недостаточно изысканными и пригодными лишь для младенцев. Зато подавали всяческие фрукты – свежие, вяленые, засахаренные. Если бы не страх и ожидание, царившие в первом покое, то верно было бы сказать, что смертельная скука была здешним образом жизни. Единственными развлечениями были еда, купание и прогулки. Темал была недоступна даже самая обычная женская радость – болтовня, она выучила слишком мало слов. Старуха из Димна пугала ее, рассказывая, что на прогулку их водят по краю крутого обрыва, стоит оступиться – и полетишь в бездонную пропасть. В действительности дворик, предназначенный для прогулок наложниц, был огорожен высокими стенами, так что никто не мог увидеть женщин марзбана, кроме него самого, – для удобства сиятельного над садом в дворцовой стене было специальное окно, дабы марзбан мог сделать выбор, не утруждаясь тем, чтобы спуститься в сад. Темал этого не знала, она чувствовала лишь, что дворик – единственное место, куда долетает свежий ветер с моря, не отравленный неизменными дворцовыми благовониями. Возможно, со временем она должна была привыкнуть, но пока от курений и притираний, напоенных всевозможными ароматами, у нее отчаянно болела голова.

Однажды после ужина за ней пришел евнух – она уже знала его голос, его звали Дубан – и отдал какие-то распоряжения Сабахи и димнийке. Темал снова вымыли, хотя вроде бы она и так была чистая, голову мыть не стали, но косы заново переплели и натерли пахучими маслами, при этом димнийка несколько раз пребольно ущипнула ее, а заплетая волосы, так дергала пряди, что Темал вскрикнула. Сабахи отвесила оплеуху ей, а потом димнийке. Одежду, к удивлению Темал, ей не вернули, и другой не дали. Потом Дубан взял ее за руку и повел за собой.

Женщин, избранных марзбаном на ночь, приводили к нему, как говорится, без единой нитки на теле, дабы не было у тех коварных никакой возможности спрятать оружие. И до того осматривали тщательно, чтобы и в волосах дочери греха ничего не скрыли. Темал, опять же, об этом никто не сообщил. Она только чувствовала, что ведут ее не в первый покой, где она худо-бедно научилась передвигаться. Здесь гуляли сквозняки, и по обнаженному телу Темал прошла дрожь.

Они были в лабиринте. Здесь на стенах не было факелов, как в других переходах дворца, но Дубан в свободной руке держал фонарь. Только евнухам, сопровождавшим наложниц к марзбану и обратно, было разрешено иметь при себе свет. Ну и самому марзбану, разумеется. Всякий иной, кто был бы замечен у входа с фонарем или факелом, подлежал смерти, а тот, кто входил сюда без света, погибал сам, заблудившись в ловушке.

Но для Темал, как и для других женщин, проходивших этим путем, было безразлично, горит ли фонарь или нет. Они и без того находились во тьме.

Темал чувствовала, что помещение, по которому ее ведут, имеет очень большую протяженность, и, как все слепые, оказавшиеся в непривычной обстановке, испытала сильное головокружение. Видя, что она спотыкается и едва не падает, Дубан сказал:

– Можешь держаться за стену.

Но, похоже, для нее это была слишком сложная фраза, или она еще не выучила этих слов. Не двинулась, продолжая дрожать. Тогда Дубан схватил ее безвольно болтающуюся руку, приложил к стене.

– Вот так! Иди!

Темал вроде бы поняла, и они снова двинулись вперед, преодолевая бесчисленные извивы и повороты лабиринта. Темал не могла бы сказать, сколько времени это продолжалось, безропотно продвигаясь босиком по каменным плитам. Ей по-прежнему было холодно, и она слышала, как где-то под потолком шуршат крылья летучих мышей. Дубан этого не слышал, а может, не обращал внимания. По крайней мере, здесь не пахло благовониями, и это уже было хорошо…

А потом она снова почувствовала этот запах, к которому примешивались и другие – жир? пот? жареная баранина? Они опять куда-то вошли, и под рукой ее не было спасительной стены, и Дубан выпустил другую руку. Под ногами были толстые ковры, трещали уголья в жаровне.

Дубан произнес что-то длинное и непонятное, голос его был приторен – куда там халве, которой Темал потчевали каждый день. Ему ответил другой голос – грубый и одновременно визгливый, какой нечасто услышишь у мужчин. Да и у евнухов она такого не слышала. Несмотря на то, что ковры заглушали шаги, она поняла, что Дубан вышел.

Тот, визгливый, что-то сказал. Наверное, Темал учили этим словам, но от страха она забыла все уроки. Поняла лишь, что это приказ, и ей ничего не остается, как подчиниться. Потом ее толкнули так, что она упала ничком. Испугалась, что разобьется, но было мягко – пуховая постель со множеством подушек. Затем на нее навалились сверху.

Димнийка говорила ей, что сиятельный, да продлится его жизнь в бесконечности, телом чрезвычайно мощен и обилен. Теперь Темал пришлось в этом убедиться. Пока он ерзал на ней, заливая потом шелковые покрывала, она, вбитая лицом в подушки, едва не задохнулась. Если бы размеры мужского достоинства марзбана соответствовали размерам его брюха, он разрывал бы своих наложниц пополам. К счастью для них, это было не так. Но это было единственное счастье, которое им сопутствовало. Бургибе хватало и того, чем наделил его Творец.

Было очень больно. Она чувствовала, как кровь стекает по ногам, пачкая узорный шелк. В последний раз дернувшись, марзбан сполз с нее, довольно урча.

Темал перевернулась на бок и тихо заплакала. Потом вспомнила, что плакать запрещено, и сжалась в комок, ожидая, что марзбан ее ударит. Но он не ударил. Должно быть, заснул. А может, ему было приятно слышать этот слабый, похожий на поскуливание звук.

Утром Дубан отвел ее назад, но в первый покой Темал уже не вернулась. Теперь ей, как всем, отмеченным милостью сиятельного, отвели отдельную клетушку, тесную и душную. Но там хотя бы никто не мешал ей храпом. Ей выдали цветное платье, а старухам велено было следить за ее месячными, дабы узнать, не забеременела ли она.

За последующее время ее еще дважды водили к Бургибе, и все было так же, как в первый раз. Потом привезли новых рабынь, и о ней, казалось, забыли. Она послушно выходила на прогулки – на сей раз в другой дворик, – купалась и настолько уже освоилась, что научилась задабривать старух, отдавая им большую часть положенных ей лакомств.

И так было до тех пор, пока во тьме, окружающей ее, не забрезжил свет.

Значит, прошло два месяца, как она здесь, думала Лалаге. Очертания предметов расплывались в полумраке, с трудом сливаясь в единую картину: голые стены,