Сага о кораблях - Энн Маккефри

И вдруг теперь для Хельвы стало важно знать, что, если бы не врожденный дефект, определивший ее судьбу, она была бы красива. Ей хотелось быть красивой, она могла бы ею быть… И ведь нельзя сбрасывать со счетов вероятность, что Найл, лишенный женского общества в долгих перелетах, поддастся искушению вскрыть ее капсулу. Он ведь незаконно раздобыл код – уникальную последовательность и тональность слогов, известную якобы лишь одному человеку, – которые открывали панель и давали доступ к ее титановой оболочке. Как и сказал Рокко, одержимость «мускула» – вещь опасная.

Непрошеные фантазии о том, как Найл забавлялся с тремя юными девицами на камбузе, терзали ее разум. Не подговорил ли он Пермута и Абу занять ее, пока сам?.. «Ну и ревнивая же ты стерва», – сказала она сама себе размеренным тоном, полным удивления и отвращения. Капсульник ревнует мобильного? На сексуальной почве? Смешно – и тем не менее налицо все симптомы чистейшей, пылающей ревности. Она любила Дженнана, но в их отношениях не было и намека на сугубо человеческие пороки.

«Что ж, – подумала Хельва, – тебе же не приходилось делить Дженнана с половиной женского населения Галактики. Да и любила ты его иначе: ты любила Дженнана с чистотой, равной чистоте Джульетты, приняв свою судьбу. Пожалуй, если бы Дженнан остался жив, ты запела бы по-другому. Или нет? Дженнан, по крайней мере, был благоразумен. В отличие от жеребца, который теперь на борту».

Миновал ли Найл опасную точку своего психоза? Или, когда в космосе его либидо достигнет предела выносливости, искушение открыть ее панель вернется? Искренне ли Найл рассчитывает на то, что корвики одобрят двигатель? Как долго он останется ее «мускулом», если они этого не сделают? Слабым утешением было сознавать, что проверку на прочность проходит не один лишь си-ви варп-двигатель.

К тому времени, как огромный кран опустил ее обратно на кормовые стабилизаторы, Хельва уже придирчиво изучала свой новый костюм из сверхтонкой суперкожи.

– Ты сияешь, детка, ты лоснишься, ты блестишь на солнце, как драгоценный камень, – произнес Найл в свой микрофон.

Вместе с Бреслау, Рейли и несколькими специалистами по керамике он стоял поодаль, на площадке перед зданием обжигового цеха.

– Клянусь богом, при определенном освещении ты небесно-голубая. Эта штука переливается, Бреслау?

Хельва увеличила изображение на сканере. Бреслау улыбался: процесс представлял собой новое применение испытанных технологий, и нанесение покрытия прошло практически без остановок и накладок. Конечный результат определенно впечатлял.

– Как ты себя чувствуешь, Хельва? – спросил Найл.

– А как должна чувствовать себя женщина после подтяжки лица?

– Будто ее побили. Отключи эту свою бессмертную женственность, наконец. Все системы в норме? Там, куда мы летим, нам не нужны прыщи.

Хельва проводила быструю проверку внешнего оборудования. Все в рабочем состоянии, но ощущения изменились. Не дискомфорт – просто новизна.

– Итак, – процедил Рейли, обращаясь к Найлу сквозь зубы ледяным тоном, – как скоро вы сможете взлететь?

– Помилуйте, шеф, мы бы улетели еще два дня назад, если бы встретили со стороны обслуживающего персонала хоть какое-то подобие нормального сотрудничества.

И как бы не замечая, как у Рейли от возмущения полезли глаза на лоб, Найл повернулся к опешившим керамистам:

– Нам нужно ждать, пока ее кожа остынет?

Старший техник пробормотал что-то о температурных колебаниях и допусках, а затем утвердительно кивнул.

– Великолепно. Всем пока. Увидимся вчера!

С наглым видом отсалютовав, Найл направился к Хельве. Она спустила лифт, косясь на Рейли, которого едва не хватил удар от столь расчетливой дерзости. Бреслау начал что-то говорить своему начальнику, хотя Хельва не могла разобрать, успокаивал ли он Рейли или просто отвлекал другими делами. Керамисты предпочли сразу ретироваться. Едва оказавшись внутри, Найл резко скомандовал ей готовиться к взлету. Она уже собиралась запросить разрешение у диспетчерской, когда вспомнила об одной мелкой детали.

– У нас еще нет куратора.

– О черт, есть. Рейли!

Имя вырвалось как рычащее проклятие. Найл так и рухнул в кресло пилота, пристегиваясь ремнями.

– Давай убираться с этой проклятой базы. Живо!

Она начала взлет, который шел тяжело из-за лишнего веса в двигательном отсеке, пилонах и обшивке.

– Тяжело идем, Найл, – предупредила она его и прибавила тяги.

Когда служебные спутники Регула остались позади и она легла в дрейф, Найл крутанулся в кресле:

– Еще одна минута там, внизу, под нытье Рейли, и я бы окончательно спятил!

Он вылез из кресла пилота и поплыл по кают-компании. Лицо вдруг стало хмурым и изможденным. Поскольку сама она испытывала легкий восторг оттого, что наконец-то вырвалась на свободу, метаморфоза, произошедшая с ее личным ураганом, на мгновение лишила ее дара речи. Она удивилась еще больше, когда он миновал камбуз и на руках подтянулся в свою каюту.

– Разбуди меня, девочка, если случится что-то из ряда вон выходящее.

Он сбросил ботинки, стянул комбинезон, забрался под одеяло, затянув поперек себя ремень для фиксации в невесомости, и уснул прежде, чем его рука бессильно опустилась. И он спал, спал и спал. Что не приносило Хельве никакого утешения. Поначалу она развлекала себя тем, что тестировала в космосе все свои функции. Немного поиграла маневровыми двигателями, чтобы прочувствовать, как изменения в корпусе повлияли на ее маневренность. Она теперь чувствовала себя неповоротливой баржей и гадала, облегчит ли ход пока еще инертная масса си-ви привода, когда его запустят.

Спящий Найл Паролан совсем не походил на себя прежнего; в очертаниях его рта проявилась странная уязвимость, длинные ресницы оттенили широкие скулы. Он выглядел слишком молодо для своего истинного возраста и как-то беззащитно. Он не дергался, не храпел и почти не двигался, что, насколько она понимала, укладывалось в рамки нормального сна. Она наблюдала за ним довольно долго, словно заучивая наизусть каждую пору его мужской грубоватой кожи и то, как вихор волос развевался на затылке.

Она решительно отключила видеодатчики каюты и принялась искать занятие на время его сна. Вызвала танцевальные ленты Абу и просмотрела первые пять минут одной из них – прежде чем до нее дошло, что эти танцевальные формы были крайне эротичными и слишком недвусмысленными для ее нынешнего состояния ума.

Она переключилась на последнюю выставку Пермута – и, как ни пыталась быть абсолютно объективной, обнаружила, что фаллические символы той или иной степени откровенности были сквозной темой всех произведений искусства, которые он сейчас демонстрировал.

Порядочно шокированная засильем сексуальных мотивов, она стала искать утешения, которым спасал себя по ночам солар Прейн, но едва углубилась в «Юлия Цезаря» – пьесу, которая казалась вполне безопасной, – как мотив ревности буквально полез ей в глаза. «Король Лир» оказался не лучше. Как и «Кориолан». Она переключилась на комедию и довольно далеко продвинулась в «Комедии ошибок», пока ее не вывела из себя глупость влюбленных. Какая злая ирония! «Буря» не подошла: она почувствовала себя родней бедному Калибану, а это явно не