Страна без чудес - Андрей Андреевич Уланов

— В княжество заехали нелегально, с повстанцами хороводы водят. А с другой стороны, попробуй хоть пальцем тронь цельного аранийского полковника. Посольский приказ меня за такое перьями до смерти защекочет и в бочке с чернилами утопит. Ну и вы, — палец переместился к Брониславу и Пшемеку, — с восстанием вашим дурацким…

Пшемек неожиданно вскочил, опрокинув стул.

— Наша борьба не…

— Сядь на место.

Бронислав не повысил голос, но Пшемек сразу обмяк, поднял стул и сел. Щёки у него горели.

Убедившись, что его молодой товарищ выполнил приказ, Бронислав снова развернулся к Двоекурову.

— Продолжайте. Я вас внимательно слушаю… пока.

Глава 27

В которой Фейри Грин рисует

— А вы продолжить вразумление вьюноши не желаете? — насмешливо уточнил столоначальник казимежского приказа тайных дел. — Жаль, право. Так вот, про ваше не-дурацкое, — с нажимом произнес он, глядя на Пшемека, — восстание, о котором знает уже любая базарная торговка. Мне, в общем, глубоко на… — взгляд метнулся ко мне, — … плевать, что и как вы затеваете, на что надеетесь и так далее. Хотите спровоцировать очередной штурм вашей бывшей столицы, в этот раз еще и с воздушной бомбардировкой, чтобы уж точно камня на камне целого не осталось? Ну, дело ваше. Но вот Казимеж мне нравится, город красивый, люди хорошие, хоть и дурные малость. А вы…

Не договорив, он раздражено ткнул вилкой в ростбиф, откусил, принялся жевать, затем сглотнул — я отчетливо видела, как крупный, плохо прожеванный кусок прошел по гортани.

— Вы ж их непременно кровью повяжете, когда всякую чиновничью шушеру будете вылавливать, — закончив жевать, произнес Двоекуров, — наших, княжеских, ваших… у коррезцев слово есть особое.

— Коллаборатус, — подсказал Марко, — так называли контрабандистов, помогавших бежать сторонникам прошлого короля.

— Вот, этих самых. Потом баррикад нагромоздите, а толку с них против шагателей и воздушных кораблей?

Он зло брякнул ножом, схватил утиное крыло рукой и принялся обгрызать.

Я сделала очередной глоток, и мир вокруг вдруг покачнулся. Два города в голове слились в один. Вечерний Казимеж, с цепочками фонарей в парке, чинно гуляющими горожанами, смеющимися детьми, музыкой и прогулочным пароходиком на реке — и Скаузер, с дымящимися руинами, баррикадами поперек улиц и неубранными трупами на мостовой.

— У вас, — медленно произнес Бронислав, — имеются лучшие идеи?

— У меня, — Двоекуров бросил остатки утки на тарелку, — имеется информация, что сейчас в казимежском воздушном порту разгружается цислейтанский корабль «Драхо». Хороший, крепкий кораблик, построен меньше пяти лет назад. Опять же, ходит под парами, не парусник, по небу взад-вперед за каждым ветерком не мотается, солидно летит куда надо. Куда, вы говорили, вам надо? — неожиданно спросил он у Карда.

— Мы, — полковник искоса глянул на меня, — не говорили пока. Но в принципе, нас интересует…

— … Альбигова, — подсказал Марко.

— Верно, — кивнул Двоекуров и вновь развернулся к Брониславу. — Вы ведь так не любите предателей, ну так вот вам прекрасный повод наказать предателя. Мерзавца без чести и совести, якобы поддерживающего восстание, а на самом деле помогавшего княжеству строить воздушные корабли. Это ведь куда важнее какого-то там Казимежа, не так ли?

* * *

Издалека гора казалась обычной. Одиночный выход осадочной скальной породы, как непременно уточнили бы гномы. Не потрясающий холодной красотой и величественностью пик со сверкающей льдом вершиной. Угрюмая, с пологими склонами, выпуклой вершиной, вмятиной-расщелиной примерно посредине — словно какой-то великан затеял возиться с тестом, но не нашел подходящей печки.

Гномами такие горы обычно нравятся.

Где-то неподалёку, насколько я смутно помнила, имелся горный массив, получивший на Старой речи название Рудные горы. Очень прямолинейно, но гномы вообще не любят тратить поэзию там, где можно указать полезные ископаемые. Медь, свинец, цинк и наверняка серебро и золото. Так уж получается: поселившись где-то, гномы обычно находят серебро и золото. Возможно, в этой горе они тоже их нашли — по виду сверху не скажешь. Зато я могла сказать, что искали долго и старательно, как и подобает гномам.

Сверху старые раны были видны лучше, чем с земли. Хотя человек не заметил бы разницы даже летом. Я же видела рисунок, оставленный топорами коротышек по живому телу. Участки, где деревья моложе прочих. Шрамы вырубок, расходящиеся от горы лепестками причудливого цветка. Похоже на след лесного пожара, только слишком правильный. Лет пятьдесят или шестьдесят назад вырубка прекратилась, и лес снова занял свои земли. Он умеет ждать и наступать незаметно, исподволь, вытягиваясь корнями, цепляясь коробочками семян за звериную шерсть или кружась по ветру. Так проходят десятилетия, и проплешины вновь затягиваются, смыкая кроны.

А потом приходят новые лесорубы.

Первые хозяева горы вырубили значительно больше, но в их работе угадывалась гномская рациональность. Прямые стволы среднего размера легче срубить, проще обработать, удобнее пустить на крепи, настилы и подпорки. Все подряд гномы обычно вырубают или выжигают, лишь желая досадить ненавистным эльфам — тоже рациональность, но другого рода, заставить ушастых страдать над горячей золой.

Новые хозяева горы вели себя иначе. Они могли с одинаковой равнодушной тщательностью вычистить молодой подлесок на нескольких акрах, оставив большие деревья. А могли свалить огромный дуб, росший не меньше пяти веков. Я отчётливо различала круглый шрам на месте древнего великана. Год или два, не больше. Молодые деревца на прогалине выглядели с высоты как тонкая чёрная щетина на плохо зажившей коже, и я снова почувствовала укол боли, как тогда, в Клавдиуме, когда впервые услышала про доски пиратского брига. Пришлось выпустить из рук бинокль и вцепиться в ограждение нижнего мостика, давая сердцу и дыханию успокоиться. Железо под рукой мелко дрожало в такт работе машин за клепаной обшивкой, ветер нес мимо рваные клочья угольного дыма, норовя забраться под воротник и укусить за уши ледяными зубами.

— Мы прилетели куда надо, сэр.

Кард стоял рядом, придерживая шляпу. Пальто расстегнуто, несмотря на холод, шарфом полковник тоже пренебрёг, сосредоточенно разглядывая местность под нами.

— Как я понимаю, — не оборачиваясь, произнёс он, — самое интересное для нас внутри этой горы? Что скажете о ней?

Я снова поднесла бинокль к глазам.

Для человеческого взгляда склоны выглядели естественно. Возможно, для гномского тоже. Именно эта «естественность» и царапнула меня своей правильностью. А затем хорошая оптика подсказала и остальное.

— Гномы, сэр. Они могли сделать её похожей на дырявый