Тирания бабочки - Франк Шетцинг

интересах? – В словах главного стратега президента звучала открытая насмешка. – Если мы будем честными, Силиконовая долина с незапамятных времен заботится только о политике, чтобы налоговые послабления и визы всегда были наготове для дешевой иностранной рабочей силы.

– Нет, если за ними будущее, – возразил Илон.

– Речь здесь идет не о дешевых, а высококвалифицированных специалистах, – поддакнула ему Шерил. – Если не будет стартап-визы для иностранных учредителей, эти люди к нам не приедут.

– Так-то оно и лучше, – проворчал стратег.

– У нас в стране живут чудесные люди с великолепными идеями, – сказал президент. При этом улыбаясь до ушей, будто всех этих чудесных людей он произвел за одну ночь из собственных чресл. – И я не вижу, что неправильного в том, чтобы дать эту работу им.

– То есть иммигрантам, – сказал Сергей Брин.

– Что-что?

– Мы же все тут иммигранты. Разве не так? Америка – это нация понаехавших.

– Совершенно верно, – сказал Хьюго. – Илон родился в Южной Африке, Сергей – в России, родители Эльмара приехали сюда из Швеции. Если сейчас бросить взгляд на стартапы Америки, число которых перевалит за миллиард, то окажется, что больше половины из них основаны иммигрантами. Их уже никак не устранишь со сцены основателей.

– Да, но разве они играют по нашим правилам? – Президент переводил взгляд с одного на другого. – Работа – это, конечно, важно. Окей. Важно! Я вам скажу, что еще важно. Безопасность. Безопасность очень-очень важна! – Он поднял указательный палец и свел его с большим в букву «о». – И тогда мне придется констатировать, что национальная безопасность в Долине находится в пренебрежении. Почему Apple не помогает ФБР взламывать айфоны, если данные в них могут иметь решающее значение для национальной безопасности?

Шерил подняла бровь:

– Но это же никак не связано с иммиграцией, разве нет?

– Никто не имеет ничего против национальной безопасности, – сказал Ларри. – Но с защитой данных и приватной сферы нельзя манипулировать произвольно.

– Момент, но тут есть много общего! – сказал президент. – В нашу страну приезжает много плохих людей. Очень плохих! Вы их сюда звали? Они приехали незваными? Может, в качестве программистов? Но ведь они собирают данные. Мы нуждаемся в данных. А есть ли у нас банк данных, который учитывал бы религиозную принадлежность?

– Мы таких данных не даем, – сказал Хьюго.

– Ах, – стратег показал на него пальцем, – при этом как раз вы были бы обязаны это делать. «Нордвиск» находится на первых ролях в анализе больших данных, ваш компьютер хранит полное отражение мира.

Хьюго улыбнулся:

– Мы, как и все сидящие за этим столом, выступаем за толерантный и открытый мир. Не за дискриминацию.

– Речь идет о защите людей этой страны.

– Как уже сказал Илон: единственное, что может защитить людей, – это будущее.

– Это ваша пустая болтовня о лучшем мире, да.

– А давайте для разнообразия подчеркнем то, в чем мы сходимся? – предложил Петер. – Мы в Долине создаем фирмы и поддерживаем людей, которые строят что-то новое. Я не политик, и президент в глубине души тоже не политик. Не в смысле политической элиты, которая лишь управляет, вместо того чтобы формировать. Президент – это зодчий, и настало время отстраивать Америку заново. И вы хотите упустить шанс сделать это сообща?

Возникло некоторое волнение. Хьюго поднес палец к хрящу своего правого уха и слегка надавил, поправляя в нем крошечный наушник, через который он параллельно прослушивал разговор между Эльмаром и тем шерифом.

Мужчина из Сьерры лавировал, как только мог. И о чем-то умалчивал. Только так и могло быть.

– Я вижу, пора сделать перерыв, – сказал президент. – Я думаю, у нас здесь проходит очень-очень хорошая встреча.

Хьюго вышел из зала заседания, взял себе кофе и подошел к окну, откуда между небоскребами открывался вид на Центральный парк. Разумеется, Эльмар знал, что его прослушивают. Они так договорились. В силу необходимости, поскольку Хьюго предпочитал бы лично присутствовать при разговоре. Однако после того, как встреча была назначена без согласования с ним, желание ее отложить могло бы рассматриваться как недоверие.

Что-то стояло между ними. И не со вчерашнего дня. Дело было в том, что Хьюго не знал, как ему оценивать Эльмара. С некоторых пор не знал.

* * *

Быть гостем Эльмара – не самое худшее. Условия размещения сделали бы честь любому отелю класса люкс.

– Пароль для интернета – Nordvisk Coast. – Кэти полностью отставила свой хамский тон и казалась чуть ли не хлопотливо-заботливой. – Вам что-нибудь еще понадобится, Лютер?

– Спасибо, нет.

– Если что-то надумаете, – она шагнула к нему и всунула в нагрудный карман его рубашки свою визитку, – то позвоните.

Она ушла. Он посмотрел из окна, доходящего до пола, на белеющий в полуденном свете холм. Гостевой дом представлял собой самую западную точку ареала, так что «Капля» и прочие здания оказывались вне поля зрения. Это усилило его чувство одиночества, пребывания наедине с частично решенными, частично разрубленными, как гордиев узел, проблемами, однако безутешности и одиночества, которых можно было ожидать в его положении, не было. Их место заняла возможность Джоди, теперь не уничтожимая никакими другими притязаниями на нее. У него все еще сжимался желудок, когда он живо представлял себе, благодаря какому обстоятельству он получил эту возможность. Взглянуть на свое лицо, покрытое землей и поедающими его существами, уставиться в свои слепые глаза – такое могло стоить ему рассудка. Бедная Рут, но она-то видела не свой собственный труп. Эволюция избавила всякое существо от возможности пережить собственную смерть, а за это лишила его шанса перехитрить ее. До сегодняшнего дня.

Случайность ли, что такие вещи происходят как раз тогда, когда такие люди, как Эльмар, фантазируют о вечной жизни?

В пять часов он поднялся с мягкой софы, не помня, засыпал ли вообще. Он открыл дверь на террасу и вышел. Сильный ветер дул с прибрежных гор, и Лютер почувствовал себя живым, каким уже давно не был. Остаться здесь, в этой действительности – такой вариант развернул свое притяжение фаустовской силы. Это фактически означало бы заключение пакта. Не с Богом, не с чертом, этими сомнительными бумажными договорщиками, а с куда более разрушительной силой: с самим собой. Мог ли он знать, чем это все для него обернется? Как ему решить, что делать? Может, ему потребовался бы куда более точный инструментарий самопознания, чем нужен для жизни. На причинно-следственной дороге с односторонним движением только воспоминания могут воскрешать мертвых. Почти каждому человеку приходилось изнурять себя мыслями о невозможности вернуть что-то назад, но разве это не было Божьей милостью? Разве примирение с чужой смертью одновременно не было примирением и с собственной?

Все это было выше его сил. «Что же делать?» – думал он. «Пойти к двери и открыть», – подсказал