Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– В том-то и дело, что не все! – Взвесив трость в руке, Ричард взмахнул ей – воздух рассерженно свистнул. – Эти твари следят за мной, нутром чую!

На весь реабилитационный срок они заселились в дом матери Ричарда, обитель ярких воспоминаний. По нелепой случайности Ричард схлопотал травму глаз, и, если бы не вдруг начавшийся воспалительный процесс, отделался бы временной слепотой. Но судьба не дала ему шанса: осложнения, операция, месяц вынужденного мрака.

Как у многих слепцов – неважно, уродившихся такими или потерявших способность видеть в возрасте, – чувства Ричарда Мэйтланда болезненно обострились.

От дома до берега было пять миль, но гонимые приливом, гнездившиеся в дельте ненасытные чайки перебрались на новое стойбище, в пятидесяти ярдах от лужайки, где он любил отдыхать в своей коляске. Джудит едва слышала шум птиц, но для Ричарда их клекот был подобен дьявольской литании, раз за разом выкрикиваемой прямо в уши из томно-теплого эфира и порождающей болезненные видения скользких базальтовых берегов, омытых хладной кровью тысяч растерзанных рыбин.

В слепом гневе он застыл, позволяя адским птичьим голосам заполнить череп, подобно древней вазе, но тут пришел краткий миг тишины – а потом вся стая, полоща по воздуху похрустывающими, как листы бумаги, крыльями, взвилась в небо. Вцепившись в трость, так что побелели пальцы, Ричард весь подобрался в коляске – ему почудилось, что сейчас птицы разом атакуют его и их мерзкие острые клювы сорвут повязку и вонзятся в его слезящиеся незрячие глаза.

Будто стремясь оградить себя от их гнева, Ричард продекламировал молитвенно:

Страданиям Агамемнона,

Наполнившим кровавый сад,

Птиц райских трель служила фоном,

Птиц райских трель – звучанья ад…

За две недели, прошедшие после выписки из стационара, Джудит прочла ему вслух почти все стихотворения раннего Элиота. Грай незримых чаек как нельзя лучше вписывался в его пасмурные поэтические ландшафты.

И вот птицы снова усеяли пляж, и Джудит нерешительно прошла по лужайке навстречу Ричарду. Ее размытая тень первой достигла его, охватив черной кромкой закрытые несчастные глаза.

– Их шум, он ужасен, – пробормотал он и натужно рассмеялся. – Что они там делают? Обгладывают коровью тушу?

– Вовсе нет. Ничего такого… если верить моим глазам. – последнее слово у нее вышло скомканным. Невзирая на временную природу слепоты Мэйтланда – чуть ослабив бинты, он вполне мог различить очертания сада и склонившихся над водой плакучих ив, – Джудит все еще придерживалась в общении с ним определенной уклончивости. Его же только раздражали все эти условности, выдуманные зрячими для незрячих. Истинными калеками, подумал Ричард, совершенно точно являются стопроцентно здоровые люди.

– Дик, мне нужно съездить в город за продуктами. Ты посидишь полчаса без меня?

– Спрашиваешь! Только посигналь из машины, когда вернешься.

Необходимость содержать в порядке большой загородный дом, да еще и в одиночку – давно овдовевшая мать Ричарда отбыла в круиз по Средиземноморью, – не позволяла Джудит проводить с мужем все время. Ричард, к счастью, прекрасно знал дом и ориентировался в нем без чьей-либо помощи. Веревочных перил и подушечек на острых углах стола хватало для снижения риска травм. Более того, слоняться по дому для Ричарда было одно удовольствие. В этих узких коридорах и на темных лестничных маршах он чувствовал себя увереннее Джудит – та часто не могла найти его по вечерам и всякий раз пугалась, когда он бесшумно выплывал из дверного проема прямо у нее перед носом. Полюбив блуждания по ветхим мансардам и пристройкам, Ричард обрел веселость, странным образом напоминавшую Джудит о его матери – статной красавице, с чьих губ никогда не сходила отстраненная, как будто что-то скрывающая полуулыбка.

На первых порах, когда повязки приводили Ричарда в бессильную ярость, Джудит с утра до полудня читала ему вслух газеты, иногда – стихи и даже тяжело пошедшего «Моби Дика». Прошло время, и он смирился с положением слепца, усвоив то, что прекрасно знает любой лишенный зрения человек: визуальная информация – это еще не все. Он готовился к беспроглядной стигийской темени, но мозг милостиво одаривал его причудами света и цвета, возникающими прямо из черноты подсознания. Порой, когда он лежал, греясь в лучах утреннего солнца, ему виделись изысканные оранжевые узоры, источавшие некое внутреннее тепло; позже они превращались в яркие световые точечные проколы в завуалированном пейзаже, высвечивая неясные фигуры, похожие на животных, блуждающих в полумраке закатной африканской саванны. А иногда на этом внутреннем экране проецировались старые воспоминания – зрительные реликвии детских лет, давно уже, как ему до поры казалось, затерянные в лабиринтах памяти.

Именно эти образы вкупе с вызванными ими странными ассоциациями более всего занимали Ричарда. Не требовалось усилия воображения, чтобы вызвать их, – мозг отвел ему роль пассивного наблюдателя за этими вспыхивающими и рассеивающимися картинами. Сильнее других его интриговал неизменно кратковременный образ крутых гор, коридоров с зеркалами на стенах и высокого островерхого дома, окруженного стеной. Образ этот являлся вновь и вновь, хоть и не имел никакого отношения к дремлющей памяти. Ричард принимал попытки исследовать наваждение, отмечая одну конкретную деталь – горы или дом – и выжидая прихода каких-либо ассоциаций. Но грай чаек и шелест перемещений Джудит, хлопотавшей по хозяйству, всячески его сбивали.

Вот и сейчас – ее голос:

– Пока, дорогой! Скоро буду!

Вместо ответа он махнул тросточкой. Прислушался к шуму отъезжающего авто, нарушившему звуковую картину дома. Среди зарослей плюща под окнами кухни зудели осы, кружащие над подтекающим шлангом полива. Деревья покачивали ветвями в мареве, и их шелест скрадывал шорох шин.

Нежданно-негаданно смолкли чайки. Обычно это настораживало Ричарда, но сейчас он просто откинулся на спинку кресла и развернулся так, чтобы луч солнца касался его лица.

Свободный от досужих мыслей, он следил за тихо расцветающими внутри разума пятнами света. Изредка движение ветвей ивы на ветру или жужжание пчелы, бьющейся о стенки стоящего на столе кувшина с водой, возвращали его в исходную темноту. Когда-то, еще будучи человеком видящим, Ричард читал, что у больных шизофренией восприятие и внимание порой дико обострены; они могут ощущать, что их сознание переполняют знаки и звуки окружающего мира. В связи с этим для них практически невозможно браться за что-либо серьезное. Кажется, все захватывает внимание: исчезают барьеры между внутренним и внешним миром, и все излишества последнего засоряют сознание.

Ричард медленно вздохнул и расслабился в кресле. Из черноты внутри головы вырисовалась ставшая уже привычной картина: суровый скалистый берег проступал сквозь туман, ползком спускающийся с темных горных вершин. Низкий небосвод отражался в зеркале воды цвета жидкого олова; этот