100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

Башня на углу Таврической

Зачем променяли свой дикий сад

Вы, дети-отступники Солнца?

Зачем променяли вы ребра скал

И шепоты вашей пещеры,

И ропоты моря у горных скал,

И пламенноликие сферы —

На тесную башню над городом мглы

Со мной…

Угол большого жилого дома, выходящего на Таврическую и Тверскую улицы, увенчан башней. Сто лет назад дом этот был одним из важнейших центров культурной жизни Петербурга. О знаменитой башне над пятым этажом слагались легенды, писались стихи, о ней рассказывается в десятках воспоминаниях – и почти все, кто о ней писал, пишут слово «Башня» с заглавной буквы.

Входя нынче в подъезд этого дома, населенного множеством разных людей, испытываешь странное волнение при мысли о том, какие люди поднимались по этим лестничным ступеням, касались руками этих перил… Ведь даже те, кто поднимался лифтом, последний лестничный марш преодолевали пешком: лифт доходил до площадки между пятым и шестым этажами…

Любая попытка перечислить «гостей Башни» – постоянных, «непременных» и случайных – обречена на провал. Их список включал бы не одну сотню имен: выдающихся и пока еще никому не известных, но прославившихся позднее, поэтов и публицистов, философов и журналистов, театральных деятелей и политиков, университетских профессоров и художников, юных лицеистов и правоведов. На «Ивановских средах» был исчерпывающе представлен весь спектр, вся многоцветная палитра культурной и общественной жизни российской столицы начала ушедшего века – все идейные и литературные течения, все политические партии, все художественные школы, все возрасты, все области художественной и научной творческой деятельности.

Страна переживала бурное, трудное, противоречивое время. Первая русская революция «вздыбила» Россию, в чем-то объединила общество, а в чем-то его и раздробила. Уходило со сцены дворянство, но, уходя, поднимало на новый, высочайший уровень свою традиционную – безусловно, элитарную – духовную культуру. В общественной атмосфере ощущались «стихия раскрепощенности и освобождения» (Н. Бердяев), и одновременно тревога и потрясение, откровение и ожидание, страх и надежда.

Этот краткий, быстро пролетевший, период называют и «золотой эпохой русского искусства», и Серебряным веком. Накопленный интеллектуальный и художественный потенциал был огромен, следовательно, напряжение интеллектуальной и художественной жизни тоже очень велико. Мучила разобщенность – в океане пустословия, затоплявшем Россию, самые сильные умы и самые яркие натуры мечтали быть если не понятыми, то хотя бы услышанными. И искали формы преодоления этой разобщенности, формы общения. Эта общественная востребованность, эти, по Бердяеву, «назревшие культурные потребности» и породили феномен «Башни» и «башенной жизни», как ее называл Андрей Белый…

«Ивановские среды» родились осенью 1905 года. В самый разгар революционных событий, именно в то время, когда революция достигла своего пика. Как раз в эти дни семья поэта Вячеслава Иванова переехала из Москвы в столицу и поселилась в только что отстроенном для купца И.И. Дернова большом доходном доме на углу Тверской и Таврической. Дом проектировал молодой, совсем недавно окончивший Институт гражданских инженеров архитектор Михаил Кондратьев. Прием башенного завершения угла высокого здания использовался в те времена в застройке Петербурга довольно часто.

Ивановы сняли как раз башню и две квартиры под ней. Собрания по средам возникли почти сразу – как будто столичные поэты и художники только и ждали, когда из Москвы приедет «Таврический мудрец» и соберет их под гостеприимным кровом своей «Башни». «Как-то сразу, – писал об Ивановых Николай Бердяев, – сумели они создать вокруг себя особенную атмосферу и привлечь людей самых разных складов и направлений. Это была атмосфера особенной интимности, сгущенная, но совершенно лишенная духа сектанства и исключительности».

Огромную роль играла, конечно, притягательность личности хозяина башни и его супруги, Лидии Дмитриевны Зиновьевой-Аннибал. 40-летний Вячеслав Иванович Иванов, уроженец Москвы и питомец Московского университета, был выдающимся знатоком и поклонником античной культуры (за границей его учителем был великий историк Античности Теодор Моммзен) и крупнейшим теоретиком русского символизма. Его «утонченный академизм» в понимании классического мира удивительно сочетался с тонким, проникновенным ощущением новой, модернистской поэзии. Как поэт он был совсем «молод», почти «начинающий» (первая книга стихов вышла в свет лишь в 1903 году), но и опытные, даже прославленные поэты считали поэтические оценки, исходившие из уст «Вячеслава Великолепного» непререкаемыми. Андрей Белый писал о «мэтре» Вячеславе Иванове: «Мистик, лирик, филолог, философ, профессор, новатор», считая при этом, что Иванов был как поэт «один из самых малопонятных», но «может быть, единственный за всю историю русской литературы знаток, ценитель, друг поэзии».

Эти качества, а также безупречная, искренняя приветливость и доброжелательность хозяина, его элегантность и учтивость, его непритворный интерес к собеседнику, готовность и умение слушать, его непосредственность и уважение права любого человека на свое мнение и свой взгляд на вещи и события – все это было настолько привлекательно, что «Башня» сразу стала местом, «откуда пошла проповедь нового искусства в широкую публику» (А. Белый).

«К нему стекаются и профессоры, и поэты, и религиозные деятели; его дом – наиболее интересный салон Петербурга». (Позднее Анна Ахматова скажет, что это был «единственный настоящий салон, который мне довелось видеть».)

«Башня» Иванова

Вячеславу Иванову довелось решить задачу труднейшую: объединить тех, кого объединить было очень непросто. Выдающейся философ Николай Бердяев, непременный участник всех «сред» и часто их «ведущий», писал, что в «Башне» у Иванова собирались и «мирно беседовали на темы литературные, художественные, философские, религиозные, оккультные, о литературной злобе дня и о конечных проблемах бытия» очень разные, часто «несовместимые» люди: позитивисты и марксисты, мистики и декаденты, социал-демократы и анархисты, академики и поэты, художники и актеры…

Хозяин «Башни» действительно обладал редким даром создавать «талантливую, поэтическую манеру общения» и взаимной заинтересованности – атмосферу, в которую легко включились все желающие и которая никого не отстраняла. Участники «сред» собирались обычно к 10 часам вечера. Каждую минуту прибывали новые гости – не только хорошо знакомые, но часто никому, даже самому хозяину, неизвестные. В иные вечера собиралось до 50–70 человек: хотя помещение было просторным, в нем становилось тесно.

«В этой гостиной собирался весь литературный Петербург»…

План квартиры В. Иванова в «Башне» на Таврической ул.

Посреди просторного помещения стоял «очень длинный стол», в одной из оконных ниш – рояль; самовар на столе был одним из важных «элементов уюта», обещавшим долгий, свободно-непринужденный, заинтересованный разговор. Вторая комната с большим письменным столом и книжными стеллажами, заполнявшими все пространство стен, – кабинет хозяина. Иванов снимал еще две соседских квартиры, одна из них стала «детской» а другая предназначалась для гостей.

Как-то незаметно, вроде бы сам собой начинался разговор, никто заранее не предлагал тем, не определял программы. Обсуждались самые разнообразные проблемы – и отвлеченно-философские, и актуальные, связанные с волнующими жизненными вопросами, чувствовалось живое «соприкосновение разных сторон духовной жизни». Но, как вспоминал Бердяев, «политики на «средах» не было,