100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

Изображение висячего сада

Коллекции размещались в специальном павильоне, примыкающем с востока к Зимнему дворцу («Малый Эрмитаж»), сооруженном по проекту Вален-Деламота в 1766–1775 годы Юрий Фельтен строил это прекрасное здание, состоящее на втором этаже из парадного зала, обращенного на Неву, и примыкавшего к нему «оранжерейного дома» (зимнего сада, за которым простирался висячий садик на крыше находившегося в первом этаже манежа). По сторонам висячего сада располагались две продольные галереи. Позднее западная получит название «Романовской», восточная – «Петровской», а сам парадный зал с «оранжерейным домом» перестроенный в 1850-е годы А. Штакеншнейде-ром, станет тем замечательным «Павильонным залом» Эрмитажа с часами «Павлин», которым восхищается каждый посетитель Эрмитажа. Но развеска картин в галерее началась еще в 1767 году, до окончания строительства павильона, предназначенного для размещения коллекций; в феврале 1769 года здесь состоялся первый «эрмитажный вечер» с танцами, играми, театральным представлением и ужином.

Эрмитажное собрание непрерывно растет: покупки делаются и за границей, и в самой России (собрания Григория Орлова, Александра Ланского и Григория Потемкина, приобретенные после их смерти). В эрмитажной сокровищнице помимо живописи и рисунков собираются эстампы, миниатюры, монеты и медали, эмали, фарфор и другие виды декоративно-прикладного искусства, изделия из металла и камня, драгоценности, инталии (геммы и камеи), минералогический кабинет, огромная библиотека и ценнейшие рукописи. До 1917 года Эрмитаж именуется «Императорским» и состоит в ведомстве Министерства двора. Он становится не только хранилищем художественных ценностей, историко-культурным музеем мирового значения, но и крупнейшим научным учреждением, одним из мировых центров искусствоведения.

С осени 1917 до осени 1920 года наиболее ценные экспонаты из эрмитажного собрания находились в эвакуации в Москве: на стенах залов висели пустые рамы. В октябре 1920 года коллекции были «с царственной пышностью» (как писал петроградский корреспондент одной из зарубежных газет) возвращены в свой дом. Им пришлось вторично покинуть его в годы Великой Отечественной войны.

Не все было просто в истории музея; в 1924 году многие ценнейшие полотна эрмитажного собрания передали в Москву – на пополнение столичного Музея изящных искусств. На рубеже 1920-1930-х годов под предлогом необходимости валютного финансирования индустриализации и Пятилетнего плана были проданы за границу многие ценнейшие, первоклассные эрмитажные сокровища.

У великого музея – непростая история. Но во все времена он был не только грандиозной национальной культурной сокровищницей, но и предметом нескрываемой гордости людей его родного города. Эрмитаж есть Эрмитаж – этим все сказано.

Эрмитажный театр

Театр – это училище, как должно Любить отечество…»

Российская Национальная библиотека. Отдел рукописей. У меня в руках – пожелтевший от времени лист бумаги, на котором выцветшими чернилами крупными буквами написан по-французски и по-русски один текст. Он гласит (приводим русский текст, сохраняя орфографию оригинала): «Изволте сесть где хотите не ожидая повторенье; церемонии газейка здешняя ненавидуетъ и за досады принимаетъ, а всякой в своемъ доме воленъ»…

Это – подлинная эрмитажная афишка, написанная собственноручно «газейкой» (хозяйкой) императрицей Екатериной. Уникальный документ вводит нас в своеобразную атмосферу петербургского придворного быта конца XVIII века – в атмосферу роскоши и притворства, интриг и лукавства, расчета и игры. Императорский дворец на берегу Невы, его Эрмитаж и театр при нем были важнейшими центрами, средоточием этой жизни, ее смысла и ее противоречий.

Придворная жизнь сама по себе была театром, непрерывной игрой амбиций и страстей – игрой, происходившей и открыто, публично, и «за кулисами», скрытно от глаз публики. В ней тоже много было показного блеска, декоративной мишуры, произносимых с пафосом фраз и в то же время – неожиданных поворотов «сюжетов» и карьер, смен настроений и «плетения сетей», предназначенных для «поимки» того или иного персонажа. Все модные тогда театральные жанры разыгрывались в этой придворной жизни: комедии, трагедии, водевили. Все театральные амплуа были представлены.

Возможно, поэтому театр играл такую роль в придворном быту – он был не только зрелищем, развлечением, но и учил самой этой жизни, разыгрывая, представляя в самых неожиданных поворотах, раскрывая самые различные ее грани…

Пожалуй, никакое другое развлечение не было любимо Екатериной так же, как театр. Она была предана ему не только как зритель, но и как автор пьес и даже режиссер. Следя за хитросплетениями сюжета, пусть давно знакомого, наблюдая игру актеров, императрица как бы проигрывала собственную непростую роль, оттачивала свое искусство политической игры, училась использовать «феатральные обыкновенные правила» в практике управления страной и в игре людьми. Многие современники Екатерины поведали нам о том, что императрица не обладала изысканным художественным вкусом, не чувствовала живописи. «Мое ухо не для стихов», – говорила она о себе, а француз Шарли Массой, в молодые годы служившей в Петербурге, позднее писал, что Екатерина «не любит и не понимает музыки и часто говорила об этом»; даже в антрактах театральных спектаклей она не позволяла оркестру играть…

Эрмитажный театр

Однако «положение обязывало» – жизнь российской императрицы была заполнена и музыкой, и живописью, и поэзией. При этом Екатерина не просто подчинялась необходимости и следовала моде, но проявляла изумительное чутье, позволявшее ей выделить из огромного потока читаемых ей книг истинные шедевры. При ней в России впервые был признан Шекспир, и сама императрица считала годной для постановки в театре не только комедию «Вот каково иметь корзину и белье», «вольное, но слабое переложение» (как значится в названии) «Виндзорских кумушек», но и несколько трагедий на темы древней российской истории (посвещенных Рюрику, Олегу и Игорю). Даже в заголовках этих трагедий, написанных в 1786 году, говорится, что они – «подражание Шекспиру».

Гёте Екатерина оценила при первом прочтении «Вертера». На сцене Эрмитажного театра одновременно с французскими и итальянскими комедиями и комическими операми разыгрывались пьесы Кальдерона и Гольдони, исполнялись первые русские оперы…

Именно театр, в котором не только игрались спектакли, но и проходили многолюдные, затейливые маскарады и грандиозные балы, стал главной частью и придворной жизни, и светской моды. А для императрицы он был еще и важнейшим средством утверждения величия России как просвещенной державы, ее «царственной столицы» – как прекрасного европейского города, а самой императрицы – как просвещенной монархини, покровительницы искусств.

И в то же время в театре Екатерина как бы «спускалась с трона», смешивалась с толпой придворных, «расслаблялась», надевала маску «частного лица». И не случайно в зале Эрмитажного театра не было специальной ложи для императрицы, а она сидела в зале, даже не на определенном месте, как бы смешиваясь с другими зрителями. И не случайно появился тот текст эрмитажной «афишки», с которого начат наш рассказ.

Весьма любопытно собственное драматическое творчество Екатерины. В 1786–1788 годы в пяти выпусках издания «Российский