Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

почему профессор, который читает соответствующий курс в Московском университете, не имеет права высказать свое суждение в университетском журнале. Я хотел начать научную дискуссию, но в результате каких-то закулисных маневров дискуссия эта была зажата.

После этого начались мои неприятности. По договору с идательством “Высшая школа” мною была подготовлена книга “История русского литературного языка (ХІ-XVII вв.)”. Книга получила одобрение кафедры русского языка МГУ и была рекомендована к печати Ученым советом филологического факультета. Эта книга, над которой я работал более десяти лет, представляет собой учебное пособие, соответствующее программе по истории русского литературного языка, утвержденной Минвузом СССР; я являюсь одним из авторов этой программы. Развернутый проспект книги был также утвержден Минвузом СССР.

Некоторое время тому назад я был вызван в издательство “Высшая школа” и мне было предложено ознакомиться с внутренними рецензиями на мою книгу. Одна из них подписана доктором филологических наук Ф.М. Березиным, другая представлена как анонимная. Эти рецензии не только отрицательны по своим выводам, но и содержат ряд демагогических обвинений, недопустимых в отношении советского ученого. Меня обвиняют, в частности, в антипатриотизме, в клерикализме, в игнорировании работ советских ученых, в преклонении перед западной наукой, а также в использовании струкурных методов изучения языка (я действительно являюсь одним из пионеров в советской структурной лингвистике, т. е. в той области знаний, которая обеспечила возможность машинного перевода и решения других прикладных задач). Приведу только один пример, говорящий о стиле этих рецензий: “Непонятно, чего в этих рассуждениях больше, – пишет один из резензентов, – то ли стремления бежать в ногу с западноевропейскими культуртрегерами от науки, то ли дикой злобы к культурному прошлому Древней Руси”.

Эти рецензии явно не рассчитаны на научную дискуссию, а задуманы скорее как обвинительный акт, обращенный к неспециалистам. Обвинения строятся на грубом передергивании фактов. Обвинение в антипатриотизме основывается на том, что в книге большое внимание уделено механизмам взаимодействия культур в формировании литературного языка Древней Руси; обвинение в клерикализме – на том, что в книге рассматривается функционирование так называемого церковнославянского языка и адаптация его на русской почве в условиях средневековья; поскольку я при этом следую аргументации академиков А.А. Шахматова и В.В. Виноградова, обвинение в замалчивании результатов советской науки лишено смысла – фактически оно подразумевает лишь то, что я не ссылаюсь на труды определенной группы ученых (в частности, рецензентов книги), пользующихся, на мой взгляд, устарелыми методами исследования.

По существу обвинения моих оппонентов в большой степени основываны на неправильном понимании значения церковнославянского языка и демагогическом использовании этого традиционно принятого термина для опорочивания моих научных позиций: церковнославянский объявляется, с одной стороны, языком исключительно культовым и, с другой стороны, языком чужим для восточных славян. Между тем, в своей работе я подчеркиваю, что это был язык не только религиозной, но и светской литературы, и показываю, каким образом язык этот становится на Руси “своим” литературным языком, т. е. как на основе взаимодействия с народно-разговорной речью формируется национальная редакция церковнославянского языка. Раскрытие этого сложного процесса представляется мне особенно актуальным, поскольку непонимание его специфики приводит как к тщетным поискам иного, отличного от церковнославянского, литературного языка Древней Руси, так и к определению церковнославянского языка как “древнеболгарского”; в последнем случае достижения русского культурного развития неправомерно относятся к инославянской культурной традиции.

Обе рецензии на мою книгу, которые занимают в общей сложности более семидесяти страниц машинописного текста, практически лишены конкретного содержания (замечания по материалу занимают лишь четыре строки в одной из рецензий) и состоят главным образом из ярлыков, хорошо известных со времен борьбы с генетикой и кибернетикой. Цель этих рецензий – очевидно, запугать автора и издательство.

Мне казалось, что действенным средством защиты от подобных клеветнических обвинений является гласность. Тексты эти говорят сами за себя, и компетентный читатель легко обнаружил бы несостоятельность этих обвинений и непрофессиональный характер подхода их авторов. Поэтому я потребовал, чтобы рецензии были мне выданы, однако издательство оказалось это сделать. Я написал официальное заявление на имя директора издательства с просьбой выдать эти рецензии или мотивировать причины отказа; никакого ответа я не получил. Вместо этого мне было передано предложение забрать рукопись из издательства по собственному желанию. В противном случае издательство угрожало сообщить содержание рецензий в вышестоящие органы. Я не могу расценивать это иначе, как прямой шантаж, рассчитанный на то, чтобы, скрыв отзывы от советской научной общественности, запугать меня демагогическими обвинениями. Показательно, что если первоначально издательство намеревалось организовать обсуждение моей книги в кругу заинтересованных специалистов, то в дальнейшем оно отказалось от этой мысли и избрало тактику угроз и запугивания. По-видимому, такая тактика все еще оказывается иногда более действенной, чем гласное обсуждение спорных проблем. Это положение кажется мне ненормальным и вредным для развития советской науки.

Изложенные выше обстоятельства оказались не единичным эпизодом, но частью целой кампании. Летом этого года вышла моя монография “Из истории русского литературного языка XVIII – начала ХІХ веков”, посвященная проблемам становления русского литературного языка на национальной основе в период после петровских преобразований. Книга раскрывает сложный диалектический процесс усвоения западноевропейских культурных и лингвистических концепций в России периода абсолютизма, творческий характер этого процесса. Эта книга также подвергается сейчас осуждению, причем осуждению опять-таки негласному, и у меня есть основания предполагать, что это спровоцировано теми же людьми, которые выступили в качестве рецензентов издательства “Высшая школа”. В парткоме МГУ раздался звонок из отдела науки ЦК КПСС, в котором были высказаны неясные идеологичексие обвинения в отношении моей книги. Из парткома МГУ соответствующие сигналы поступили на филологический факультет и в издательство МГУ, где была издана моя книга. В результате “Вестник Московского университета” не решился напечатать положительную рецензию на мою книгу; в издательстве тщательно предпринимаемые поиски идеологических ошибок пока не привели к плодотворным результатам. Такого же рода звонки были и в Институте русского языка АН СССР, а журналу “Вопросы истории” было предложено напечатать отрицательную рецензию на эту книгу, которую взялся подготовить все тот же А.И. Горшков. Когда несколько ученых обратились в издательство МГУ с письмами в поддержку моей книги, им пришлось давать объяснения по этому поводу в служебных инстанциях, как если бы эта книга была уже заранее осуждена. Все это делается за закрытыми дверьми, меня не привлекают к обсуждению моей книги, и я даже не имею возможности оправдаться от возведенных обвинений, поскольку знаю о них из неофициальных источников.

Создается впечатление, что все эти действия вызваны ненаучными соображениями и являются частью кампании, в которой научная дискуссия подменяется демагогическими обвинениями и ряд ученых старается удержать свои позиции, противодействуя применению современных научных методов в филологических науках. Эта кампании выходит за рамки личного