Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

“С большим удовольствием, – отвечал я.

Мы проследовали в резиденцию. Он продолжал взирать на меня с интересом и восхищением, граничащим с благоговением.

“Может быть, вы хотели бы встретиться с Его Святейшеством? – спросил он, когда мы устроились в креслах. – Это можно было бы устроить”.

“Я был бы счастлив. Но мне непременно надо встретиться с отцом Феодором”, – твердо сказал я, не будучи вполне уверен, что патриарх сможет ответить на интересующий меня вопрос.

“О, конечно! Отец Феодор, несомненно, будет присутствовать на аудиенции. Я постараюсь все устроить. Не могли бы вы позвонить мне завтра в 10 утра, чтобы мы договорились о встрече”.

“Прекрасно”, – сказал я, и мы распрощались.

Он был очень доволен. Я тоже.

На следующее утро в назначенное время я ему позвонил из отеля. Его голос звучал кисло, прежний энтузиазм пропал; видимо, за ночь он сообразил, что Леонида Александровича Успенского давно уже нет в живых. “К сожалению, – сказал он, – Его Святейшество не может с вами встретиться”. – “А отец Феодор?”, – спросил я. “Отец Феодор очень занят. Но я мог бы указать вам человека, который в состоянии ответить на ваш вопрос. Его зовут Павел (Павлос), он был монахом на Афоне и может многое вам рассказать. Вот, если угодно, запишите адрес”. Я поблагодарил и тотчас же отправился по указанному адресу.

Я иногда думаю: кем я был в его глазах (я имею в виду патриаршего секретаря)? Самозванцем, это понятно. Но в чем был смысл этого самозванчества? Что он мог думать по этому поводу: какие цели, с его точки зрения, мог преследовать человек, назвавшийся профессором Успенским? Шпион? Но шпион мог бы придумать какой-то более правдоподобный предлог… Несомненно, его мучило любопытство. Именно поэтому, узнав, что я не тот, за кого себя выдаю, он не прервал со мной общения (что было бы более, чем естественно), а направил к Павлу – с тем, чтобы тот выяснил, кто я такой и чего хочу.

Итак, я приехал к Павлу[96]. Это был молодой, энергичный человек спортивного сложения с небольшой бородкой, в джинсах и кожаной куртке. Монашеского в его облике и поведении было мало. Первое, что бросилось мне в глаза, когда открылась дверь, – огромный холст с Лениным (копия картины Бродского “Ленин в Смольном”). Кроме того, было много икон (очень посредственных). Это было что-то вроде реставрационной мастерской, но портрет Ленина висел не случайно: вокруг были разбросаны какие-то предметы с советской символикой; Павел был явный левак. На столе лежала фотография бухарского эмира, сделанная Прокудиным-Горским[97]; Павел сказал мне, что собирается в Среднюю Азию (насколько мне известно, он действительно переехал затем в Ташкент и открыл там реставрационную мастерскую).

Мы уселись и стали спрашивать друг друга – я его, он меня. Каждого из нас интересовала личность собеседника. Вот что мне удалось выяснить. Павел был монахом-расстригой. Он был на Афоне и развил там бурную деятельность (энергии у него было хоть отбавляй). Ему удалось восстановить и возглавить грандиозный Андреевский скит, к тому времени опустевший и заброшенный. Андреевский скит, некогда самая большая русская обитель на Афоне, был основан в 1849 г. В 1962 г. скончался последний русский игумен (о. Михаил), после чего игумены там более не выбирались. В 1972 г. умер последний русский насельник. Несколько десятилетий скит стоял в запустении, пока по инициативе Павла он не был заселен греческими монахами.

Основав заново Андреевский скит, Павел покинул Афон и стал заниматься реставрацией. Такой был человек. Я встречал подобных людей в России; по-видимому, они есть везде.

Именно от Павла я получил исчерпывающие сведения по волновавшему меня вопросу. В свое время он служил дьяконом в кафедральном соборе в Фессалониках (в соборе Св. Софии), и ему неоднократно приходилось совершать этот обряд. Оказалось, что греки, в отличие от русских, совершают каждение храма, обходя его против солнца[98]. Таким образом выяснилось, что русское новообрядческое богослужение, в принципе ориентированное на греческое, в данном случае от него (греческого богослужения) отличается.

Каждение храма против солнца, как мне удалось впоследствии выяснить, принято было и в Византии[99]. Со временем, однако, каждение церкви у греков в значительной степени выходит из употребления. В настоящее время в греческих храмах кадятся жертвенник, престол, алтарь и народ (с царских врат!), каждение же всего храма оставлено[100]. Это объясняет те трудности, с которыми я столкнулся, спрашивая у греков, в каком направлении они кадят церковь, посолонь или против солнца: мои информанты, как правило, вообще не слышали об этом обряде. По указанию Симеона Солунского, уже в начале XV в. каждение церкви совершалось в греческих храмах не повсеместно и носило исключительный характер; одним из таких исключений была Солунская (Фессалоникийская) архиепископия. Говоря о каждении в начале литургии (после проскомидийного отпуста), он замечает: “Некоторые, как мы знаем, кадят и весь храм, и народ, на что указывает и святый Дионисий, когда говорит, что пред литургиею совершается каждение по всему храму, начинаясь от жертвенника (престола) и возвращаясь опять к жертвеннику…”. И далее он говорит о каждении во время Малого входа: “Каждение в начале священнодействия не только внутри (алтаря), но и вне его (в храме), можно видеть совершаемым и в великой фессалоникийской церкви”[101]. Древняя традиция каждения церкви, по-видимому, сохранилась в Фесселониках, и Павел, который, как было сказано, в свое время служил в этом городе, смог мне о ней рассказать. Как я позднее узнал, эта традиция сохранилась и на Афоне; каждение церкви совершается здесь, как в Фессалониках, против солнца[102].

Каждение церкви, принятое в древнем греческом обряде, сохранилось у русских, но в отличие от греческого богослужения, где оно совершалось против солнца, у русских оно совершалось и совершается – не только в старом, но и в новом обряде – по солнцу. Ревнители нового русского обряда, ориентированного на греческое богослужение XVII в., могли не обратить внимание на направление движения в этом случае именно потому, что в греческом богослужении нового времени каждение церкви практически не практиковалось. Указания Собора 1666–1667 гг. не содержат обобщающих формулировок, предписывающих во всех случаях при круговом движении ходить против солнца или же запрещающих в каких бы то ни было случаях ходить по солнцу (такого рода общие формулировки не приняты вообще в уставных регламентацях): здесь перечисляются конкретные обряды, и в каждом случае сообщается, что при совершении соответствующего обряда надлежит ходить против солнца. Сравнивая русское чинопоследование с известным им греческим, русские реформаторы отчетливо видели