Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

Если Сяо Мао был сыном Мао Цзыюаня (что означает нарушение обета безбрачия, предписываемого сангхой), то критика в адрес последнего обретает некую обоснованность. Такое предположение подтверждается и упоминавшимся выше обвинением приверженцев Мао Цзыюаня в недозволенных половых сношениях. Смысл снятия запрета на вступление в брак заключался не только в самом нарушении правил, установленных буддийской сангхой для монахов. Более существенная опасность заключалась в вытекающей из такового нарушения возможности возникновения наследственного лидерства, отсутствовавшего в традиции амидизма, но распространенного среди оппозиционных сект позднесредневекового Китая. «В любом случае к его (Сяо Мао. — Е. П.) времени, если не ранее, проявление традиции Белого Лотоса сделалось вполне определимым по трем специфическим характеристикам — постоянной вегетарианской диете и женатому лидеру, а также открытому членству для мужчин и женщин» [242, с. 172].

Главный корень ереси, неканоничности и социального нонконформизма Мао Цзыюаня и его группы кроется, вероятно, в тех психологических и прежде всего духовных пластах, где ему вслед за Хуэй Юанем, хотя и на свой манер, удалось открыть метафизические лазейки, выходы в сферы, недостижимые для государственно регламентированного мировоззрения и поведения [47].

В большинстве своем религиозные объединения народного буддизма «были довольно схожи, являясь ветвями одного и того же древа — синкретического механизма, или, используя буддийскую аллегорию, ответвлениями широкого потока, которые, что бы ни несли с собой их воды, в конце своем все сливаются в едином океане спасения... Тот факт, что люди имеют религиозные и духовные устремления, удовлетворение которых является более прочной основой их земного существования, нежели какая-либо иная, — этот факт китайское государство, кажется, никогда не постигло» [208, с. 134].

В движении навстречу человеческой жажде сакрального, надежде на возможность конечного полного спасения буддизм, в лице своих патриархов и наставников, проявлял предельную широту и уступчивость. Это проявлялось в процессе обмирщения религиозных сообществ, в тенденции ко все большему упрощению ритуала и толкований доктринальных основ, в готовности к синтезу с самыми разными культами и верованиями, вплоть до признания спасающей силы за всеми почитаемыми в народе божествами и духами. В результате буддийская подоснова отдельных религиозных течений становилась иногда почти неуловимой, как бы растворившейся в море народной религии. А затем выплывала вновь, уже в форме совсем другого по своей социальной значимости объединения единоверцев.

Все, что принадлежит религиозно-практической, конгрегациональной стороне распространения буддизма, составляет первую из двух наиболее существенных сторон процесса формирования, генерирования сектантской традицией собственной религиозной системы. Вторая тяготеет к сфере дальнейшей разработки буддийской теологии, интерпретации доктринального содержания учения и его культового оформления. Разумеется, такое деление достаточно условно, и в исторической реальности малозначительная новация теоретического плана иногда имела более радикальные последствия для формирования сектантских движений, нежели самая конструктивная организационно-практическая деятельность какого-либо популярного религиозного сообщества. В то же время в чисто доктринальном плане учения того или иного патриарха могли лишь сместить акценты. Резкое же различие, как уже отмечалось, происходило в функциональном плане, в плане человеческой притягательности вновь возникавшей формы социальности.

Все отмеченные выше моменты достаточно наглядно проявились в творчестве и деяниях Ло Цина (1443-1527)  — наиболее значительной и яркой личности в истории формирования сектантского вероучения.

Оценка его учения и деятельности секты, возникшей на основе этого учения, — «Лоцзяо» («Учение Ло») или «Увэйцзяо» («Учение о недеянии») — вызвала среди китайских буддийских авторов еще больше разнотолков, нежели в случае с Мао Цзыюанем.

Дело в том, что аналогично последнему, только еще более обоснованно, фигура Ло Цина выступает в качестве своего рода «межевого знака», порога качественно новой стадии трансформации китайского буддизма, динамики его взаимоотношений с различными сторонами, проблемами и уровнями духовной жизни Китая.

Ло Цин, казалось бы, был всего лишь образованным мирянином (цзюй ши), занимавшимся популяризацией ортодоксального буддизма Махаяны. Но одновременно с его именем связано возникновение ряда радикальных элементов идеологии оппозиционных религиозных движений. И сам Ло Цин, и его сочинения послужили моделью для сектантских лидеров позднего средневековья, создававших объединения своих приверженцев и развивавших новую религиозную доктрину в написанных ими священных текстах.

Ло Цин (он же Ло-цзу — Патриарх Ло, или Увэй-цзу — Патриарх недеяния, или Ло Хуай и др.) написал пять баоцзюаней, обычно называемых «Пятикнижием Ло Цина», хотя точное наименование его сочинения «Пять книг в шести томах» («Убу люцэ»), поскольку одна из книг составляет два тома. Многие положения учения Ло являются, по существу, достаточно органичным сплавом доктринальных основ и понятий ортодоксальных буддийских школ «Чистой земли» и «Чань» [48]. Особый смысловой акцент Ло Цин придавал общеизвестной буддийской идее, согласно которой рай Амитабы, Небо и другие аналоги трансцендентного на самом деле заключены в собственном истинном сознании человека: «Изначальное сознание именно и есть истинные «Три драгоценности»» [17, цз. 1, л. 42]; «Вы сами [по своей] изначальной природе — старикан Амитаба» [17, цз. 1, л. 86]; «Осознайте, [что] вы сами — Небо» [17, цз. 1, л. 57]. В «Пятикнижии» очень ощутима и увлеченность идеей единства «трех учений» (сань цзяо) [49], что свидетельствует о поисках Ло Цином путей для создания собственного синтеза важнейших компонентов и ценностей китайской духовной традиции. Большинство терминов, обозначающих ключевые понятия и основные положения его концепции, восходят к самым различным источникам — конфуцианской классике, «Дао-дэ цзину», популярной нравоучительной литературе (шань шу) и др. Однако наиболее часто и пространно Ло Цин цитирует тексты канонических буддийских сутр, вероятно, сам он считал себя прежде всего популяризатором и интерпретатором буддизма, и именно в качестве такового рассматривался представителями буддийской ортодоксии.

Идеи, содержащиеся в «Пятикнижии» на протяжении нескольких веков оставались предметом дискутирования на разных уровнях образованности, умудренности в буддийской онтологии и сотериологии. Но своей притягательностью для людей из самых разных страт учение Ло Цина обязано не мерой его компетентности в истинах буддизма, а своеобразием толкования, придания им нового смысла в контексте его религиозных представлений.

Одно из фундаментальных понятий у Ло Цина — Уцзи (Беспредельность), которая называется источником всего сущего, включая космос, планеты, человеческий род, мириады созданий и пр. Хотя термин «уцзи» ассоциируется с даосскими и неоконфуцианскими представлениями, но, как и раннебуддийские мыслители, Ло Цин неоднократно идентифицирует Беспредельность с шуньятой (sunyata), с китайскими определениями пустоты — чжэнькун, сюйкун.

fi одной из его книг, озаглавленной «Самосущий баоцзюань, который выправляет и устраняет сомнения, не требуя ни обработки, ни [установления] подлинности», Уцзи персонифицируется в качестве Священного Предка Беспредельности (Уцзи шэнцзу), божественного прародителя всех существ [19]. Соответственно не только все в мире создано им, но все является трансформациями или различными манифестациями (хуа шэнь) самого Уцзи. Более того, присущая