Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

люди видят, что он (Ло Цин. — Е. П.) цитирует различные буддийские каноны, они думают, что его учение тоже ортодоксально. Они не понимают, что это использование ортодоксии [с целью] поддержать ересь, вводить в заблуждение непросветленных» (цит. по [242, с. 186]).

Весьма знаментально, что полемизировавшие между собой сторонники и противники Ло Цина зачастую оказывались учениками одного и того же наставника: граница ортодоксальности всегда оставалась очень неясной, условной.

Тем не менее на этот раз тревога лояльной и прирученной буддийской ортодоксии имела более чем серьезные основания. Учение Ло Цина было поддержано не только рядом видных теоретиков, экзегетов буддизма; представители духовенства, монахи также составляли весомую долю общей массы его приверженцев (см. [26, с. 330]). Членами объединений последователей Ло Цина были как представители состоятельных, знатных и образованных семей (комментарии к «Пятикнижию» создавали не только монахи, большая их часть принадлежит буддистам-мирянам — цзюй ши, т. е. представителям наиболее образованной части общества), так и выходцы из низших слоев: рядовые солдаты и низшие армейские чины, лодочники, торговцы и, разумеется, крестьяне [148, с. 453].

Со второй половины XVII в. приверженцы Л о Цина стали столь многочисленны, а их объединения столь могущественны [52], что встревожены их растущим влиянием были уже не одни только религиозные ортодоксы, но и представители администрации. Так, чиновники Палаты церемоний в докладе от 20 июля 1616 г., упомянув среди прочих секты «Лоцзяо» и «Увэйцзяо», обвиняли их в «невежестве», в практикуемых членами сект «приватных (частных) сборищах», а также в том, что «они скорее [согласятся] понести наказание, нежели не подчиниться приказам своих сектантских учителей. Эти секты расцветают повсюду в империи, есть и, в частности, действующие вокруг столицы» [23, л. 166-19а]. Власти, таким образом, очень чутко уловили, что корень зла распространения учения Ло Цина — в возникновении не предусмотренных нормами религиозных собраний, в повышенной групповой солидарности, возникновении новых горизонтальных социальных связей. Те же ноты звучат и в следующем документе, составленном Палатой церемоний в связи с очередными попытками приверженцев Ло Цина включить его «Пятикнижие» в буддийский канон: «Секта «Увэй» дерзостно издает вульгарные тексты, без всяких оснований причисляя их к буддийскому канону; их идеи грубы и примитивны. Поэтому правительство ранее [уже] запретило их распространение. Ныне [кое-кто] снова хочет опубликовать эти тексты. Это особенно возмутительно. Печатные доски [этих] текстов следует изъять и сжечь... Что касается запрещения еретической религии с целью очищения общественных нравов Палатой церемоний в Нанкине, то [уже] объявлялось, что секта «Увэй» вводит в заблуждение свет и одурачивает людей. Это записано в официальном кодексе нынешней династии, и [об этом] неоднократно напоминалось различным ведомствам» (цит. по [148, с. 479]).

Знаменательно, что власти более всего волновали именно религиозные тексты — «Пятикнижие Ло Цина» и последующие комментарии к нему, предлагавшие некие свои, альтернативные по отношению к общепринятым и официально санкционированным, духовные установки и нормы.(Разгромы групп последователей Ло Цина, аресты, конфискация священных текстов при династии Цин ни разу не были спровоцированы какими-либо нелояльными акциями или хотя бы намерениями со стороны их членов. Так, группа приверженцев Ло Цина, разгромленная в 1729 г. при непосредственном участии губернатора Цзянси, по свидетельству самих правительственных чиновников, объединяла благочестивых людей, придерживавшихся вегетарианства и почитавших «Пятикнижие» в качестве священного текста. Как отмечали осуществлявшие преследование группы чиновники, в деятельности верующих из группы «Лоцзяо» не было «ничего еретического» (цит. по [208, с. 190]). В 1768 г. губернатор Чжэцзяна обнаружил храмы другой группы последователей Ло Цина. В докладах императору он несколько раз заверял последнего, что самое тщательное исследование найденных там текстов не «обнаружило [каких-либо] бунтарских слов или еретических утверждений» (цит. по [247, с. 117-118]).

Так оно и было на самом деле. Откровенно бунтарских слов, утверждений или призывов не содержали не только упомянутые в докладах тексты, но и абсолютное большинство всей массы сектантской литературы в целом. Фермент бунтарства заключали не слова или образы, а идеи, на которые они намекали и своеобразной закодированной формой которых они служили.

Ло Цину, как уже отмечалось, не могли не претить конкретные проявления религиозной и социальной активности секты «Байляньцзяо», слишком явно отмеченные ориентацией на внешнее, на метод ювэй. Но именно с «Байляньцзяо» связано наиболее полное развитие сектантской религиозной системы, важные элементы которой вплетены в ткань теологических построений автора «Пятикнижия». В первую очередь это относится к его трактовке конечного спасения как «возвращения к истоку», «возвращения на родину» — типичных формулировок одного из кардинальных мотивов сектантской доктрины. Очевидно также, что образ «Священного Предка Беспредельности» по своему статусу и функциям предельно близок основному персонажу сектантской мифологии — Ушэнлаому. В текстах Ло Цина несколько раз встречается другой вариант имени этого божества — Ушэнфуму (Нерожденное, [которое есть] родители), так же как типичное для этого сюжета выражение инэу цзяньнян («дитя, вернувшееся, [чтобы] увидеть мать»)  [53].

Наконец, надо назвать постоянно акцентируемую Ло Цином идею эгалитарности освобождения, достижимого посредством реализации заложенного в каждом духовного потенциала, «природы будды». Перспектива внемонастырской религиозности, не ограниченной какими-либо критериями образованности, социальной принадлежности и пр., сделалась, прочной базой для мирских сектантских лидеров в их проповеднической и организующей деятельности среди простых людей. А в ряду причин, определявших для последних притягательность сектантской религии, немаловажную роль играл психологический фактор, стимул к самоутверждению, который содержала столь возвышающая идея безграничности возможностей, таящихся в любом человеке. О том, как оценивали учение Ло Цина участники сектантских движений, говорит тот факт, что «[Пятикнижие» почти всегда входило в число священных книг, хранившихся у патриархов и лидеров различных сектантских объединений. Им было важно идентифицировать себя в качестве преемников патриарха Ло, с его сочинений они вели отсчет собственной письменной традиции. Ло Цин начал свою проповедь в Чжили и Шаньдуне; вскоре его религия была подхвачена жителями Чжэцзяна, Цзянсу и Аньхоя. После воцарения Цинов, если не ранее, традиция Ло Цина распространилась дальше на юг — в Фуцзянь и Гуандун. Обнаруженная М. Топли в 1050 г. в Сингапуре секта «Сяньтянь» («Предшествовавшее Небо») считала Ло Цина своим основателем [280]. В том же году Ло Сянлу из Гонконгского университета обнаружил секту «Чжэнькунцзяо» («Учение [о] Пустоте»), которая действовала на юге Китая и в Малайзии и чьи верования были отмечены сильным влиянием традиции Ло Цина [145]. Эта же традиция, распространяясь на север, в конце эпохи Мин вызвала к жизни еще одну близкую к учению Ло Цина секту на территории Внутренней Монголии — «Путь Желтого Неба» («Хуантяньдао»), продолжавшую функционировать вплоть до 40-х годов XX в. (см. (143; 286]) [54]. Таким образом, вероучение Ло Цина оказалось чрезвычайно прочно и разнопланово связанным