Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

Ключевой элемент вероучения Ло Цина, сконцентрированный на идее Уцзи, предполагает два уровня понимания, или постижения. Для первого, конкретного, сориентированного на персонификацию Уцзи, люди представляются потомками последнего, потерявшими свою «родину» (люлан цзясян) и погрязшими в страданиях сансары. И целью каждого уверовавшего должно стать «возвращение к истоку» (хуань юань) — туда, где больше не будет ни рождений, ни смерти. На другом, интеллектуальном, уровне Уцзи — не нечто, находящееся вовне, к чему надо возвратиться, а собственная первоначальная природа. В таком случае «возвращение на родину» не означает ничего иного, кроме всматривания внутрь самого себя.

Высшая религиозная цель, по Ло Цину, — возвращение к «единому», избавление от страданий «непросветленного» существования, возникающих вследствие ложных разграничений, оппозиций, присущих этому миру. Осознание, прозрение своей собственной сущности приводит к реализации «природы будды», заложенной в каждом. Этот уровень теологии Ло Цина не содержит ничего новаторского, оригинального и лишь повторяет известные положения учений школ «Чистой Земли» и «Чань». Иными словами, один из важнейших элементов его концепции на первый взгляд вполне традиционен, ортодоксален и, следовательно, не содержит видимых оснований для трактовки его в качестве ереси. Основной принцип теологии Ло Цина теснейшим образом связан со второй важной для него концепцией — Увэй («не-дея-ния», или «не-старания»). Независимо от того, рассматривать ли это понятие на конкретном или же на духовном уровнях, очевидно, что оно противопоставлено обычной форме религиозного поклонения, которую Ло Цин называет ювэй фа (метод «действия», «старания») и которая несовместима с ним.

Если чья-то душа жаждет буквально или метафорически вернуться к своему изначальному состоянию уцзи, то для этого не нужно бить в барабаны, возжигать ладан или поклоняться каким-то изображениям. Всматривание в глубину собственной природы — единственное, что может способствовать «возвращению».

Прямым следствием приверженности Ло Цина методу увэй как антитезе внешне деятельному ритуализму ювэй явился четко выраженный иконоклазм [50], которого одного было достаточно для восприятия его религии в качестве неблагонадежной. Теологическое отрицание общепринятых внешних форм обрядности в принципе было достаточно легко переводимо в конкретику социального плана. Не исключено, что именно в сектах «Лоцзяо» и «Увэйцзяо» следует искать истоки иконоборчества и религиозного радикализма тайпинов [51]. Впрочем, предельное упрощение ритуальной оформленности было общей чертой сектантских движений средневекового Китая.

Одна из основных ценностей, по учению Ло Цина, — «само-сущность» (цзыцзай; санкср. isvara), т. е. духовная свобода и независимость. Цзыцзай — проявление имманентной способности к освобождению, которой наделено всякое сознание. Стоит только повернуть свой духовный взор внутрь себя, к сокрытому там «сознанию будды», и спасение обеспечено, сансара преодолена вместе со всеми ложными препятствиями и дихотомиями, необходимо лишь простое «восстановление (возвращение?) сознания» (хуэй синь), а все остальное — не более чем вводящий в заблуждение метод ювэй.

Если в сотериологических идеях Ло Цина трудно вычленить,  — отделить друг от друга элементы учений «Чань» и «Чистой Земли», то в его отрицании нормативности, внешней, ритуальной стороны чаньские ноты звучат очень сильно. Ло Цин снова и снова открыто отвергает обоснованность конвенциональных этических различий, вплоть до различия между добром и злом. Для него не только обрядность, но и все формы «добрых дел», благотворительности и благочестия внешни по сравнению с просветлением, ибо все они проистекают из принадлежащего миру дуальностей сансары противопоставления «сам» и «другие».

В тексте одного из сочинений Л о Цина говорится: «Не [существует] ни тебя, ни других; чувствующие существа достигают истины через осознание своего [подлинного]»; «Следует не селиться повсюду, [а] быть независимым человеком (цзыцзай жэнь)»; «Деятельное поведение как раз самый верный путь к [цепи] рождений и смерти»; «По существу, нет заслуги в [том, чтобы] делать добро, так же как и нет предосудительного в [том, чтобы] делать зло» [17, цз. 1, л. 26, 48, 50, 89].

По его представлениям, всякое обычное благочестие, облеченное в конкретную форму, включая вегетарианство и переиздание сутр, всего лишь условность, а люди, занимающиеся всем этим, по его словам, «управляемые марионетки» [17, цз. 1, л. 20]. Нормативную благочестивость Ло Цин связывал с непониманием фундаментальных принципов «пустотности» и «всеединства» сущего, что, в свою очередь, ведет людей к приверженности ложным различиям, таким, в частности, как различие между мирянами и духовенством (цзай цзя и чу цзя — букв, «живущими дома» и «оставлявшими дом»), между мужчинами и женщинами, а также между «тремя учениями» (см. [26, с. 317]).

Другое направление критики Ло Цина — против широко практикующегося в народе декламирования имени Амитабы в целях достижения бессмертия, сверхъестественного могущества или других благ. В одном из разделов уже цитированного «Свитка, [содержащего] ключ сокрушения ереси и обнаружения истины» Ло Цин разоблачает ложность убеждения, что медитация может служить главным средством достижения просветления [17, цз. 1, л. 27]. Он резко осуждает и секту «Байляньцзяо» за тенденцию к активной политической жизни, за то, что ее приверженцы практикуют приемы «циркуляции ци (жизненной субстанции)», за увлечение пророчествами, ритуалами сжигания бумажных амулетов, а также за поклонение «не буддийским божествам», включая солнце и луну: «Ни одна из этих практик не ведет к просветлению и спасению от сансары» [17, цз. 1, л. 3]. Таким образом, он предельно четко отмежевывал собственное учение от этой, знаменитой уже в то время сектантской традиции. Первое краткое ознакомление с идеями Ло Цина позволяет в целом заключить, что хотя в них и содержалось зерно неортодоксальности, оценить «Пятикнижие» как ересь без основательного, пристрастного анализа — достаточно нелегкая задача.

Вероятно, самым настораживающим было присущее сочинениям Ло Цина личностное, авторское начало. Эти книги писал достаточно образованный и незаурядный человек, который свой собственный путь и опыт обнаружения духовных истин предлагал другим. А иерархия ценностей и уровней, отбиравшихся теми, кого привлекало его учение, в каждом случае определялось разными причинами объективного и субъективного порядка.

Во всяком случае, ни он сам, ни первые последователи его религии, включая посвященных монахов, не идентифицировали себя в качестве отклонившихся от ортодоксии. Более того, многие знаменитые буддийские монахи периода Мин (Лань-фэн, Да-нин, Ван Юаньцзин и др.), чья проповедническая деятельность способствовала стремительному распространению религии Ло Цина, в своих сочинениях давали высокую оценку «Пятикнижию» и не только неоднократно переиздавали его, но и сформировали целую традицию комментирования этого труда.

Но немало буддийских авторов обвиняли Ло Цина в неортодоксальности и клеймили своих оппонентов, разделявших и защищавших его идеи. Так, Чжухун (1535-1615) в «Сочинении, исправляющем заблуждение», писал о патриархе Ло и его последователях: «То, что они называют «увэй», [на деле] не более чем отказ от всяких форм религиозной практики... Когда