Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

За пределами же родной деревни в гибель героя не верит решительно никто, и его сразу зовут к местному коллеге, лежащему на смертном одре. От старика он «узнаёт» ключевой принцип: «Ашуки – странствующие поэты – умирают только на дорогах». Глагол «узнавать» приходится брать в кавычки, поскольку, хотя безусловным источником этой фразы становится их встреча, данную сентенцию герой не слышит, а произносит самостоятельно. Таков механизм лирического познания. Старшего коллегу, по всей видимости, молодой поэт увидел впервые, но он сразу начинает называть его учителем.

Умирающий уверен, что его странствия уже закончены, но Ашик берёт старика и тащит на караванную дорогу. Они поют на ходу, и учитель умирает, как положено. В дискурсе жанрового кино непросто объяснить, ради чего нужны были все эти действия с эпизодическим персонажем, которому отведено не так много экранного времени. Его смерть – событие трагическое, но не имеющее отношения к основному сюжету. В контексте же поэтики повествования это предельно ясно: всё было ради последовавших жестов.

Первый жест заключается в том, что Ашик выдавливает в рот старику сок спелого алого граната, ведь сам когда-то пил из рук возлюбленной, позже – из рук сестры. Он делает это не для того, чтобы спасти учителя – от старости лекарства нет – а потому, что в данной ситуации иначе поступить невозможно. Подчеркнём, он вовсе не «делится своей любовью» с коллегой, поскольку у него ничего не убывает. Однако дома на деревьях висят чёрные гранаты, а у него с собой алый. И ему не жалко.

Второй жест – в том, что Ашик поднимает с земли невесть откуда появившихся кукол и фруктовый плод. Напрашивается предположение, что это герои песен покойного – так визуализируется преемственность. Два поэта обуславливают друг друга. Молодой помогает старому достойно умереть, а старый даёт молодому импульс жить и творить. В этом единстве субъектов нет набившей оскомину амбивалентности[17], но проступает причинно-следственная связь. Упомянутые жесты – не сюжетные события, но в них мы узнаём суть главного героя и его жизненные принципы.

Здесь же возникает необычный и едва заметный музыкальный жест – звучит «Аве, Мария», сыгранная на сазе[18]. А вот далее следует один из самых содержательных в этой череде жестов: Ашик с почётом хоронит осиротевших кукол вместе с их автором. Он не оставляет их себе, ему не нужны чужие персонажи, теперь (и только теперь!) у него будут свои.

После этой сцены метафорического «рождения поэта», жесты начинают появляться один за другим, плотной чередой, потому что мы будто бы проваливаемся в мир поэзии и феноменов творчества. Белый верблюд торжественной любви[19] становится чёрным от скорби. Ашик исступлённо копает могилу, что усиливает ощущение его горя. Далее, наконец, следует жест, в котором поэт буквально делится с покойным своей любовью, накрывая его тем лоскутом красной ткани, который взял из дома (см. илл. 3). Потом верблюд преклоняет колено, голубь вылезает из земли… Это нельзя назвать событиями в драматургическом понимании, но именно данные жесты создают не просто атмосферу или тональность, но содержание фильма.

3. Ашик накрывает мёртвого коллегу своей любовью.

Итак, в го́ре, в трагедии Ашик будто бы находит себя, собственное предназначение, потому в последующих сценах он меняет одежды на чёрно-бело-красные, в зависимости от конкретных чувств. Он чаще сочетает несколько цветов/эмоций. Заметим, кстати, что спать Ашик будет голым, поскольку во сне не поёт.

Примечательно, что подобную формирующую роль играет именно смерть учителя, а вовсе не разлука с любимой. Этому можно дать множество объяснений в диапазоне от патриархальной уверенности в приоритете ремесла до того, что у Ашика, в сущности, нет сомнений в их с Магуль-Мегери счастливом будущем.

Режиссёр вновь показывает, что, отдав красный лоскут, поэт вовсе не лишается его – кусок ткани оказывается на голове героя, когда тот уводит за собой свадьбу слепцов. Эта же тряпица будет изображать кровь поэта в сцене метафорической казни у султана. Быть может, потому и нет нужды говорить о любви, раз она едина?..

Здесь мы сталкиваемся с ещё одним свойством кинематографа Параджанова – сам маэстро отмечал: «Я знаю, что моя режиссура охотно растворяется в живописи…» На деле, скорее живопись, включая полотно Брейгеля «Притча о слепых», стремится примкнуть к его художественному коллажу.

Глаза всех участников свадьбы закрыты орденами и медалями (см. илл. 4). Безусловно, они напоминают монеты. Это удивительный образ, придающий сцене мощнейший сюрреалистический оттенок – первый в череде тех, которые подчёркивают абсолютную метафизичность пути Ашика домой, сравнимую с дорогой Одиссея.

4. Глаза закрыты медалями.

Из истории любви бедняка Параджанов лепит эпос античного размаха, и потому в какой-то момент герой должен оказаться в царстве мёртвых… А может быть, как истинный поэт, он всё время в нём? Удивительный жест – рыба (символ Христа), летящая через поднос, и растерянный Ашик, который совершенно не знает, что с ней делать, как поступить (см. илл. 5). В свою очередь, этот жест усиливается следующим: водопадом, льющимся мимо кувшина (см. илл. 6). Очень графично и красиво, но создаётся ощущение, будто что-то здесь не так. Вещи не работают, как положено. Равно как уши и рты людей на свадьбе глухонемых. Однако это не мешает литься песне поэта ни в этой сцене, ни в дальнейших… Вообще, в картине звуки саза и женские речи часто раздаются даже тогда, когда никто не касается струн и не шевелит губами.

5. Растерянный Ашик с рыбой.

6. Водопад и кувшин.

Ашик оказывается у Надыр-паши, и первый раз сталкивается с заметным богатством, явленным в виде золотых кандалов. Находясь у вельможи, он вступает в половую связь с одной из его наложниц. Причём совершенно очевидно, что таково было его намерение с самого момента появления во дворце – множество жестов указывало на это. Начинает ли он забывать Магуль-Мегери? Скорее, это никак не влияет на его любовь. Впрочем, незадолго до того он совершил жест маскировки, приклеив усы и бороду спящего стражника. Полная бесполезность охраны паши показана довольно наглядно, одним из её следствий и становится случай в гареме.

Так или иначе, Ашика нетрудно узнать с приклеенной растительностью, поскольку это всё – бутафория[20]. Однако когда ближе к финалу у него отрастают настоящие усы и борода, он становится непохож сам на себя.

Надыр-паша гневается,