Homo cinematographicus, ars longa - Лев Александрович Наумов

обвиняя в измене весь гарем, как целое. Его власть, а также противоестественность произошедшего подчёркивается любопытной сценой: когда вельможа называет женщин змеями и бабочками, они начинают барахтаться и хлопать руками-крыльями (см. илл. 7). Противоестественность эта имеет фундаментальное значение: здесь природа, для которой произошедшее между мужчиной и женщиной более чем нормально, сталкивается с укладом жизни и социальной иерархией, потому гнев паши запределен. Тем не менее Ашику удаётся погасить его ярость песней, для исполнения которой поэт даже не берёт в руки саз. Вся его жизнь, всё существование становится искусством.

7. Гарем «змей».

Главный герой «растёт» в мастерстве, и это подтверждается как его карьерой (после паши он попадает к султану), так и чувственными проявлениями, которые, как и прежде, визуализируются с помощью одежды. Теперь он в полностью красном костюме (см. илл. 8), Ашик – сама любовь.

8. Ашик в красном.

Примечательно, что продвижение вперёд по собственной судьбе происходит будто бы против воли героя – слуги султана хватают его и тащат во дворец. Поэт не управляет даром и более чем кто-либо другой зависит от предначертанного.

Султан, который слушает отказывающегося петь Ашика, совершает удивительный жест, прикладывая то одно, то другое ухо к раковине (см. илл. 9, ср. с илл. 8), будто сравнивая звуки, нехотя издаваемые поэтом, с природным шумом волн или… Или он просто не может слушать, как его гость не может петь. Тут становится очевидным, что у властителя и странника одно и то же лицо актёра Юрия Мгояна.

9. Султан слушает.

Идея доппельгангеров или «разных близнецов», столь широко востребованная культурой в качестве основы сюжетов, у Параджанова воплощается в виде рядового жеста, к которому даже не привлекается особого внимания. Она добавляет ощущений и мыслей, но не заполоняет собой идейное пространство, не мотивирует происходящее и не содержит в себе загадки – мы так и не узнаём, в чём причина сходства. Мало кто замечает, что султана зовут Асиз – будто сильно искажённый «саз».

Не может быть загадки в сюжете, в котором отсутствует интрига. Мы точно знаем, чем заканчиваются сказки о любви, знаем финал «Одиссеи». Вся новизна и притягательность здесь кроются в другом.

Повествование разделено на поэтичные эпизоды, которые далеко не всякий раз имеют хоть какие-то логические связи между собой[21]. Поэтическую историю объединяют размер, рифма, тональность и герой. А составляют и наполняют жесты.

Чего стоит один только последний эпизод «Поклон отцу возлюбленной» – самая короткая часть, в которой голубь садится на кинокамеру. Как это связано с остальным повествованием? Разве что, это тот самый голубь, который вылезал из вырытой Ашиком могилы учителя. Его же поэт целовал, получив отказ отца невесты. Он же – родственник тех птиц, которые в «Ностальгии» Тарковского вылетали из фигуры Мадонны. Похожая сцена отыщется и в фильме упоминавшегося выше Алехандро Ходоровски «Священная гора»…

Вообще, поэтика Параджанова, при всей традиционности, оказывается удивительно современной. Старинные миниатюры без труда сочетаются, например, с изображениями швейной машинки (см. илл. 10), как элемента того же мира, как инструмента такого же созидания, в результате которого возник универсум или была написана сказка. В связи с этим хочется вспомнить суждения философа Моисея Кагана[22] о том, что кино (равно как и фотография) не является ни искусством, ни технологией, представляя собой способ хранения и переработки информации, которая может быть использована в творческом процессе, а может и не быть. При всей дискуссионности подобного суждения, хочется отметить, что кинематограф Параджанова в целом производит впечатление именно такой «фабрики» по переработке всего доступного – от книжных иллюстраций и повседневных предметов – в безусловное искусство.

10. Швейная машинка.

Определённые жесты строго диктуются жанром. Скажем, от солдат Ашика спасает не кто-нибудь, а именно дети. Пофантазируем: кто ещё это мог бы быть? Либо дети, либо возлюбленная, либо мать, либо группа женщин. Остальное – вне поэзии.

Для многозначности Параджанову совсем не требуются амбивалентность и доппельгангеры, он достигает её за счёт жестикуляции. В финале картины – истинном финале, а не том, где Ашик ожидаемо получит свою Магуль-Мегери и зло будет посрамлено – поэт оказывается в семантическом пространстве, обсуждать которое можно довольно долго (см. илл. 11). Тут и двуликий тигр-Янус с крутящейся головой, и маски, и покрывала, и шкуры, и лабиринт, и стена, и лестница… Данную мизансцену немудрено проинтерпретировать, но важно здесь другое – жест: у Ашика на лице вовсе нет той растерянности, с которой он реагировал на рыбу, оказавшуюся в его руках (см. илл. 12, ср. с илл. 5). Присутствуют боль, усталость, но никакого неуверенного замешательства, поскольку он в своём пространстве.

11. Семантическое пространство.

12. Лицо в семантическом пространстве.

Внутренний мир поэта теперь – чистая стихия. Цвет костюма беспрестанно меняется. Всё чаще он в скорбном чёрном, но окружён красным, поскольку вокруг полыхает тюрьма. Место плодов граната занимают жгучие перцы (см. илл. 13), они тоже алые, но создают совсем другую тональность, транслируя не гармонию, а опасность. Да, поэт состоялся, и вокруг него любовь, однако это прочит вовсе не счастье, а смерть. Действительно, так уж повелось, что именно на данном этапе многие творческие люди погибают, если только… если только в их жизнь не вмешивается бог или святой.

13. Перцы.

Так и происходит. Внезапное появление святого, которое невозможно трактовать иначе как чудо, тоже не вытекает из сюжета. Тем не менее, пожалуй, это даже более обыденно, чем иные жесты. Заметим: единственное, что обсуждается героями, как невероятное событие – тот факт, что саз Ашика всплыл возле мечети. То есть за чудо принимается подлинная случайность.

Святой оказывается вторым персонажем, который использует коня для передвижения – прежде даже небесные покровители странствующих поэтов были на ишаках. Первым таковым, напомним, являлся злодей Куршуд-бек – Параджанов, сколь усердно бы он ни создавал ощущение стихии и хаоса, соблюдает симметрию довольно чётко. Прежде персонаж на коне знаменовал смерть героя – теперь он знаменует жизнь. Впрочем, слово «соблюдает» не вполне применимо к творческому методу маэстро. Вот пример кадра (см. илл. 14, ср. с илл. 8 и 9), который, пожалуй, настораживает странностью композиции… и совершенством. Он напоминает другие, приведённые выше фрагменты, в которых герои (Ашик и султан) оказывались между двух спутников, однако здесь ещё присутствует зеркало, отражающее