Киевская и Суздальская земли XII-XIII веков - Пётр Николаевич Полевой

дележе добычи участвовали даже и простые воины. Так мы видим, что Давыдовичи, расхищая богатства Игоря Ольговича в его сельце, приказали грузить найденную ими движимость и на свои возы, и на возы, принадлежавшие их воинам, – и все-таки не успели всего вывезти. В 1152 г. город Перемышль только потому и не захвачен был киевлянами, что под самым городом на лугу, над р. Саном, был двор князя галицкого, а в нем много было всякого товара, и на этот двор набросились все воины». На участие воинов в дележе добычи указывает и самое выражение «взять город на щит»[49].

Кроме «товара», оружия и коней важную долю добычи составляли и пленники, которым предстояло поступить в число челяди победителей. Когда победители брали город приступом, то все жители города считались военнопленными и с ними поступали, как с военной добычей, разделяя их поровну между собою. От этой горькой участи, впрочем, можно было откупиться, заплатив неприятелю известного рода окуп. Так мы видим, что в 1150 году мьчане (жители города Мичьсна) и многие другие города откупаются от галицкого полона тем, что дают серебро Володимеру Галицкому, сливая в один общий слиток свои серебряные гривны и серьги.

Такой откуп, полученный с города, с области или с князя, также подлежал дележу, если в походе участвовали многие князья. В 1144 г., когда Всеволод Ольгович с братиею выступил в поход против Володимирка Галицкого и Володимирко откупился от беды, заплатив 1400 гривен серебра, Всеволод, по замечанию летописца, «не взял себе серебра один, но роздал братье на части, – Вячеславу, Ростиславу, Изяславу и всей своей братье – кто только с ним был». К сожалению, летописец не указывает нам, какое количество долей оставил Всеволод за собою.

По окончании войны, когда мир между сторонами был уже скреплен договором и крестоцелованием, стороны пересылались мужами и тиунами, отправлявшимися искать княжого и дружинного имущества в массе добычи, награбленной неприятелем. И в товаре, и в стадах[50] каждый старался распознать то, что ему принадлежало, и заявлял, на основании договора, свои права на ту или другую часть захваченной неприятелем добычи[51]. Должно, однако же, предполагать, что возврату подлежала не вся добыча, а только часть ее, и что некоторая определенная доля ее составляла неотъемлемую собственность победителя. Так, например, мы видим, что Изяслав Мстиславич не допускает даже и речи о возвращении Ольговичам захваченного им Игорева имущества. Вообще, есть основание думать, что подобные розыски пограбленного неприятелем могли скорее приводить к новым раздорам, нежели к действительному восстановлению утраченного права собственности.

Если междоусобные войны князей, представляя собою значительные выгоды для дружины княжеской и полка княжеского, поощряли в них развитие дурных инстинктов и побуждали беспощадно грабить все, даже и самую святыню, то можно себе представить, как страшно опустошали Русь дикие полчища кочевников. Летопись полна описаниями этих опустошений и рассказами о том, как отчаянно защищались некоторые городки, терпя всякие лишения в осаде, лишь бы только не достаться «в полон иноплеменным».

Но не все войны велись ради княжеских междоусобий; не все рати обрушались огнем и мечом на мирные русские волости. Не следует забывать и того важного значения, которое киевский князь и его дружина имели для Руси, в качестве оберегателей земли Русской от поганых, в качестве защитников мирного селянина и богатого гостя от хищничества степных орд. Много «поту утерли» князья киевские и дружина их, неся тяжкую сторожевую службу на границе Степи и то направляя вглубь ее смелые свои наезды, то отбивая набеги поганых, отнимая захваченный ими полон и награбленное имущество. По этому поводу сложился даже в Киевской Руси целый ряд былин, воспевавших подвиги дружинников; песни эти, несмотря на самые разнообразные наслоения, изменения и всякого рода искажения, сохранились и до нашего времени. Главными героями этих киевских былин являются богатыри-витязи, окружающие Владимира Красное Солнышко, в котором олицетворяется тип древнерусского князя. Витязи эти в былинах представляются либо шумно пирующими в княжих палатах, либо несущими тягостную сторожевую службу против иноплеменных.

Дружина в былинах не представляется нам важным элементом общественной жизни, каким она была в Киевской Руси. Значение дружины, как советников и думцев княжеских, исчезло из памяти народной; значение их, как воинов и борцов за Русь православную против всяких степных орд и посельников еще более усилилось в народном сознании последующей, тяжкой эпохой татарщины.

Глава четвертая. Монашество и монастыри

Первые монастыри киевские. – Монастыри княжеские. Пещера Антониева. – Возрастание братии. – Феодосий и его труды. – Введение Студийского устава. – Распределение занятий между братией. – Построение великой печерской церкви и легенда о построении ее. – Отношение печерян к Печерской обители. – Общий дух, оживлявший всех печерских подвижников. – Выдержки из Патерика Печерского. – Нынешнее состояние обители.

Сохранилось предание, что древнейшим из монастырей киевских был монастырь Михайловский, основанный будто бы первым нашим митрополитом из греков, Михаилом.

То же предание упоминает еще, что прибывшие с митрополитом иноки основали другой монастырь Спасский, близ Вышгорода. Другое предание указывает на то, что и при первопостроенных церквах киевских – Десятинной и Софийской – строителями их основаны были монастыри. В княжение Ярослава Мудрого были несомненно основаны два монастыря: мужской (Св. Георгия) и женский (Св. Ирины), и это, по замечанию архиепископа Макария, были первые собственно княжеские монастыри, которые у нас впоследствии так умножились.

И действительно, князья, непрерывно друг перед другом усердствуя в построении церквей и монастырей, настроили их в Киеве и в окрестностях очень много, так что почти у каждого из важнейших княжеских родов были свой родовой монастырь или своя родовая церковь, на поддержание и украшение которых князья так много и охотно жертвовали при жизни, а по смерти находили в них последнее пристанище, как в родовых своих усыпальницах.

В первой четверти XI века монастырей в Киеве было уже несколько, как мы можем видеть из древнего жития Феодосия, в котором упоминается между прочим о том, что по прибытии в Киев Феодосий пытался поступить в один из монастырей киевских, но ни в один из них не был принят.

Но все эти монастыри были еще очевидно чуждыми явлениями на почве новопросвещенной Руси; нужны были иные обители, иные иноки. И они явились вскоре, как живое свидетельство того, что христианство пустило глубокие корни на русской почве. Идеалом такого русского монастыря явился монастырь Киево-Печерский: его знаменитые основатели и та братия, которая собралась около них, осуществили собою идеал русского монашества. Для того чтобы ближе вникнуть в сущность этих идеалов, необходимо, прежде всего, обозреть вкратце историю монастыря Печерского от самого его