Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

Не помню, сколько мы шли – вероятно, четыре-пять дней, которые в памяти слились воедино (говоря словами Мандельштама: “День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток…”). Вечерами мы спускались к реке, разводили костер, ставили палатку. Дым от костра защищал от комаров. Поужинав, мы залезали в палатку и плотно ее застегивали. У меня была хорошая палатка из легкой ткани (миткалевой?), которая не пропускала ни воду, ни комаров. Палатка была с двойной застежкой, что очень существенно: комары не могли проникнуть через вход. В палатке мы зажигали фонарик и начинали убивать комаров. Задача была уничтожить их всех до единого: пока слышен был тонкий писк хотя бы одного комара, нельзя было и думать о сне. Это отнимало много времени и сил; за это время возникала потребность выйти наружу, палатка мгновенно наполнялась комарами, и все начиналось сначала.

Стояли северные белые ночи. Около полуночи лес затихал и наступала короткая таежная ночь; темно, однако же, не становилось, наступала полутьма, что-то вроде сумерек, которая длилась час-полтора. Потом тайга внезапно оживала: деревья начинали шуметь, птицы кричать, мы просыпались от гула и гама.

Комаров по-прежнему было несметное количество; подчас они были невыносимы. Как-то Галя пожаловалась, что очень уж больно кусают. “Что же делать, – сказал я. – Ничего не поделаешь, приходится терпеть”. Говоря это, я увидел, что мы разбили лагерь на осином гнезде. Взбешенные осы устремились на нас, мы же приняли их за комаров.

Однажды мы нашли следы когда-то разведенного костра. На кострище лежали очень красивые оленьи рога. Я прицепил их к рюкзаку за спиной, чтобы привезти в Москву. Идти стало труднее. Время от времени мне казалось, что кто-то хватает меня за рюкзак и тянет назад: это рога попадали в ветки деревьев, не давая идти дальше.

Через несколько дней пути мы услышали стук топора на другой стороне реки и через некоторое время увидели там человека. Он нас тоже увидел. Мы подошли к берегу и уставились друг на друга. Так мы стояли некоторое время, пока он не прокричал, перекрывая шум реки: “Ну так кто из нас дурак?”. Мой первый вопрос был: “Какое сегодня число?” И второй: “Эта река – Косью?”.

Он прыгнул в плотик и при помощи шеста переправился к нам. Это был человек лет 40, он представился как Петрó. Вместе со своим товарищем, Николаем, он пришел из железнодорожного поселка (Косью), чтобы сколотить здесь плот, наловить хариуса и на плоту привезти рыбу в поселок. Хариус – исключительно нежная рыба, которая не выдерживает длительного хранения. Забегая вперед, скажу, что нашим новым знакомым не удалось довезти свой груз; за непродолжительный период плавания по быстрой реке рыба испортилась. В отличие от словоохотливого Петра, Николай – молодой парень в рыбацком комбинезоне – был немногословен: молчаливый гигант с застенчивой улыбкой. Он был человеком исключительной деликатности. Когда мы ехали с ними на плоту, я как-то попытался снять его на кинопленку (у меня был с собой узкопленочный киноаппарат). Не говоря ни слова, он бултыхнулся в воду: он не хотел быть заснятым, но при этом не выразил никакого протеста. Оба они побывали в заключении. Петро был политический: в 1930-е гг. он сел за рассказанный им анекдот. Николай же, как я понял, был из уголовников (этим объясняется его отношение к киносъемке). Оба мне очень понравились.

Мы вчетвером переночевали в нашей палатке (еле в ней поместившись) и на следующий день на плоту отправились вниз по реке. У избы Мезенцева мы сошли, забрали оставленную там поклажу и далее пошли уже пешком. Так мы добрались до поселка и на поезде вернулись в Москву.

В Москве на нас обрушились тревожные телефонные звонки: оказалось, что наши товарищи пропали. По всем расчетам, они должны были вернуться раньше нас; но их не было. Родные их подняли тревогу. Нас стали куда-то вызывать, и мы должны были давать объяснения. Нас обвиняли в том, что мы их бросили. Когда же оказалось, что мы, разлучившись ними, продолжали следовать по заранее намеченному маршруту, тогда как они самопроизвольно с маршрута сошли, обвинение это само собой отпало. Получалось, что это они нас бросили, а не мы их. Как бы то ни было, на душе у меня было неспокойно: я не понимал, что могло с ними случиться. Целый день я обзванивал какие-то геологические станции, какие-то базы, телефонные номера которых я раздобыл в Политехническом музее. Обычно никто не отвечал. В тех же редких случаях, когда кто-то поднимал трубку, говорили, что ничего не знают, никого не видели: группа из трех человек не проходила.

Неожиданно они объявились. Вот что выяснилось. Когда они добрались до геологической станции, оказалось, что самолеты там уже не летают. Им пришлось добираться до станции Кожым по проложенному через тайгу тракторному тракту.

ІІІ.

Летом 1962 г. мне довелось участвовать в Кетской экспедиции, организованной Институтом славяноведения Академии наук. Кетский язык, ознакомлению с которым была посвящена экспедиция, не имел никакого отношения к славянским языкам, как, впрочем, и ко всем прочим языкам земного шара: этот язык, совершенно изолированный в генетическом отношении (подобно баскскому или бурушаски), сам по себе составляет языковую семью, такую же, как, например, индоевропейская или семитская семья языков. Все члены экспедиции кроме меня были сотрудниками Академии наук, я же был аспирантом МГУ[118].

Кеты живут в Туруханском районе Красноярского края, в бассейне Енисея, но последние данные об их расселении относились к довоенному времени. На эти данные нельзя было полагаться, поскольку кеты – кочевники, которые перемещаются с места на место в пределах определенной территории. Предстояло их найти.

Моим коллегам, сотрудникам Академии наук, оплачивался проезд самолетом до Норильска. Мне же предстояло добираться более дешевым способом: поездом до Красноярска и затем по Енисею до Игарки[119]. Как про Норильск, так и про Игарку было доподлинно известно, что кетов там никогда не было и быть не могло. Однако это было естественное место встречи членов экспедиции. Мои товарищи должны были попасть на Енисей, поскольку представлялось очевидным, что кетов надо было искать по среднему течению Енисея; Норильск соединяла железная дорога с Дудинкой (порт на правом берегу Енисея), откуда можно было по реке доехать до Игарки. Мне же надо было попасть в Игарку, поскольку там – и только там – я мог поставить печать на командировочное удостоверение. В другом месте сделать это было невозможно.

Я решил взять с собой Галю. Университет оплачивал мне билет в плацкартном вагоне.