Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

Советский Союз, тогда как советские студенты в Данию не посылаются. “Поняли?”, – строго спросил нас наш собеседник. Мы ответили, что да, мы поняли. “В таком случае исполняйте”, было сказано нам. К этому было прибавлено, чтобы мы ни в коем случае не имели в Дании сексуальных отношений: “придется потерпеть”. После этого я получил разрешение на выезд, а Сева – нет.

В Министерстве мне выдали денег на экипировку; на эти деньги я купил себе довольно приличное пальто. Наконец, я получил иностранный паспорт и билет на самолет.

В самолете сидели джентльмены с проседью, с пробором, со спокойствием, которое могло быть только у иностранцев. Они курили сигары. “Представляешь: теперь вокруг тебя все время будут такие люди?”, – сказал Андрей Зализняк, который привез меня на аэродром. Я не мог себе этого представить, но так оно и было… Кроме того, в самолете оказался студент из МГИМО (Валентин Ломакин), который тоже летел по линии обмена студентов.

Мы прилетели 9 марта 1961 г. Выйдя из самолета, я увидел синее море с белым пароходом, как на детской картинке, и зеленую траву, которая более всего меня поразила: я первый раз видел траву в марте. Нас встретил импозантный господин с маисовой трубкой во рту; это был атташе посольства, который отвез нас прямо в посольство. Мы попали на празднование Международного женского дня (день 8 марта был отведен для торжественного приема иностранных дипломатов, а на следующий день был праздник для посольских работников). Жена посла – пухлая, накрашенная дама с огромным бюстом – делала доклад о тяжелом положении датских женщин.

Вскоре нас пригласили к послу[128]. Огромный полукруглый кабинет, на полках книги: полное собрание сочинений Ленина и энциклопедия Брокгауза-Эфрона в 86 томах. Посреди кабинета – большой письменный стол.

Из-за стола выкатился маленький круглый человек (в то время все руководители были маленькие и круглые – как Хрущев)[129], сел, расставив ноги, на стул напротив нас, облокотился на колени, задумался и произнес:

– Молодые люди, вы попали в очень трудную ситуацию, и я должен как-то вас ориентировать. Все то, чему вы учились, к чему привыкли, – не соответствует тому, что вы здесь увидите.

Он подумал еще:

– Я вам скажу коротко, – продолжал он. – Дания – это типичная капиталистическая страна, с одной особенностью (он поднял палец): люди здесь живут хорошо.

Он сам удивился тому, что сказал: в самом деле, прибавочная стоимость, эксплуатация чужого труда, латифундии – все, как описал Маркс; но люди здесь живут хорошо. Потом он пожаловался, что ему не предоставляют кадиллак, хотя другие послы в королевстве ездят в кадиллаках.

Мне он понравился. Он был секретарем партийной организации МИДа.

В тот же день нас отвезли в датское Министерство просвещения, где нам выплатили стипендию и определили в гостиницу (очень плохую). Наутро я отправился в Университет. Меня торжественно встретил секретарь Университета и зарегистрировал как студента; диплом о том, что являюсь студентом Копенгагенского университета, по сей день висит на стене в моем кабинете. Секретарь сообщил мне о предстоящем чествовании Нильса Бора (по случаю получения им какой-то золотой медали) и спросил, не хотел бы я присутствовать на этой церемонии. Я, естественно, ответил согласием и в назначенный день явился в Университет. Чествование происходило в сравнительно небольшой аудитории, но было очень торжественным: некоторые мужчины были во фраках. Бор, украшенный золотой медалью, произнес речь.

Я отыскал Институт лингвистики и фонетики, где мне предстояло проходить стажировку – уютный двухэтажный домик, первый этаж которого был занят библиотекой; на втором этаже располагались аудитория и кабинеты профессоров, Ельмслева (Louis Hjelmslev) и Фишер-Йоргенсен (Eli Fisher-Jørgensen). Мне сразу выдали ключ от Института, и я мог приходить туда в любое время суток; это было очень удобно. Доступ к книгам в библиотеке был совершенно свободный, библиотекаря не было вообще, все держалось на честном слове; нравы были патриархальные. О своей встрече с Ельмслевом я рассказал в другом месте[130], не буду повторяться. Я стал посещать лекции и заниматься в библиотеке; впоследствии мне довелось побывать на заседании Копенгагенского лингвистического кружка[131]. Мои впечатления о лингвистической жизни Копенгагена суммированы в небольшой статье, написанной по возвращении в Москву[132].

Копенгаген был в это время своего рода лингвистической Меккой. Копенгагенский лингвистический кружок был научным центром с мировой славой. На центральной улице города (бульваре Г.Х. Андерсена) стоял памятник четырем лингвистам: Р. Раску (Rasmus Rask), Н. Вестергорду (Niels Ludvig Westergaard), К. Вернеру (Karl Verner) и В. Томсену (Vilhelm Thomsen).

Нас поселили в низкопробной гостинице, с проститутками, пьяницами и ночными скандалами. Кроме всего прочего, она была нам не по карману. Надо было искать что-то другое. Мои новые товарищи (студенты, с которыми я познакомился в Университете) рекомендовали мне недавно построенное общежитие, Эгмонт коллегиум (Egmont Kollegiet), по их словам, очень удобное и дешевое. Я пошел туда, представился администрации (коллегиум обслуживался самими студентами, там было что-то вроде самоуправления) и спросил, могу ли у них устроиться. Мне сказали, что это зависит от куратора коллегиума (датск. efor), университетского профессора; это была почетная должность, что-то подобное президенту колледжа в американских университетах. На вопрос, как я могу с ним встретиться, мне было сказано, что надо пойти к нему домой: он жил в отдельной вилле во дворе коллегиума. Я нашел эту виллу, постучался, представился горничной, и меня провели в кабинет к куратору; я объяснил, кто я такой и чего хочу. Куратор (почтенный профессор юриспруденции) пригласил меня в гостиную и познакомил со своей семьей, которая меня очень радушно встретила; он внимательно меня выслушал, задал несколько вопросов и сказал, что в текущий момент в коллегиуме мест нет, но обещал, что будет меня иметь в виду. Я воспринял это как вежливый отказ, но оказался неправ – примерно через неделю в гостиницу пришло письмо на мое имя, приглашающее меня занять освободившееся место. Датчане – удивительный народ: когда они что-то говорят, они обычно это и имеют в виду; поэтому их так трудно бывает понять.

Я устроился в коллегиуме и стал жить обычной студенческой жизнью. Общежитие было прекрасное; мне отвели большую комнату на последнем этаже с видом на Швецию, которая виднелась за Эресундским проливом. Появилось много знакомых; вообще отношения в коллегиуме были дружелюбными. Скоро я заговорил по-датски (на первых порах я общался по-английски). По вечерам мы встречались на кухне (на каждом этаже кухня была чем-то вроде клуба), курили трубки (все, кроме меня) и пили пиво. Датские студенты курили в это время непрестанно: во рту трубка, а в руках другая, уже набитая табаком; задача состояла в том, чтобы до минимума