Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

занятия в Копенгагене начинались в сентябре. Жить нам (мне с моим напарником) было негде, и мы решили путешествовать по стране (на велосипедах). В каждом городке был приют для студентов, где при наличии специальной студенческой карты можно было бесплатно получить место на нарах и одеяло. Мы двинулись в путь – на север, вдоль западного побережья Ютландии. Друг с другом мы почти не общались по взаимной антипатии.

Так мы доехали до города Скаген, самой северной точки Ютландии, где сходятся Северное и Балтийское море. Два пролива, Скаггерак и Каттегат, бросаются здесь друг на друга, подобно разъяренным животным, – с пеной и грохотом. Зрелище было настолько захватывающим, что я взобрался на холм, откуда открывалась грандиозная панорама, вынул записную книжку и принялся сочинять стихи. Стихи, к сожалению, не получились, но попытка их написания имела свои последствия. Побывав в Скагене, мы повернули на юг. Наше путешествие близилось к концу; неожиданно оно было прервано.

При въезде в Ольборг я был остановлен и арестован. (Как я узнал впоследствии, то же случилось с моим спутником, который ехал за мной в некотором отдалении.) После обыска меня поместили в тюремную камеру. Я был настолько поражен, что даже не испугался: все происходящее казалось абсурдом. Все изменилось, прежнее будущее (то, что было будущим) перестало существовать. Вот стихи:

Мое несбывшееся будущее,

Мое прошедшее прошедшее,

Как долго, верно, не забуду еще

Пришедшее и отошедшее…

Вскоре был суд, на котором стало ясно, что меня обвиняют в шпионаже. Суд санкционировал мое заключение под стражу. (По закону “Habeas corpus act” меня не могли держать без суда более 24 часов.) Помню лицо стенографистки, которая смотрела на меня с открытым ртом: очевидно, она первый раз видела шпиона. После суда я говорил с назначенным мне адвокатом – пожилым господином с приятным, несколько испуганным лицом. Я сказал ему, что я не в чем не виноват и не понимаю, почему меня арестовали. “Да”, – сказал адвокат. – “Но улики таковы, что я не мог противодействовать заключению”. Я написал письмо в посольство, сообщил о случившемся и попросил адвоката его отправить.

Потекла однообразная тюремная жизнь. Она начиналась с того, что мне приносили завтрак. Через некоторое время раздавался стук в дверь, дверь открывалась, и в камеру с оглушительным лаем врывалась болонка. За ней следовал толстый человек в вязаном жилете с усиками и галстуком-бабочкой, похожий на бармена. У него был низкий лоб и добрейшее лицо. Это был начальник тюрьмы, который каждый день приходил осведомиться, нет ли каких-либо претензий. Я отвечал ему, что единственная претензия заключается в моем нахождении под стражей. “Я понимаю”, – вздыхал начальник тюрьмы. – “Но это вне моей компетенции. Моя задача состоит в том, чтобы обеспечить по возможности комфортное пребывание под стражей”.

Потом была короткая прогулка по внутреннему тюремному дворику; я делал гимнастику. Оказалось, что я могу выписать книги из местной библиотеки. Остаток дня я проводил в чтении.

Мне сказали, что хотели бы осмотреть мой чемодан, остававшийся в Копенгагене (в коллегиуме), и попросили у меня ключ от него. Я с негодованием отказался. – “Подумайте”, – сказали мне. – “Ваш отказ усугубляет имеющиеся против вас подозрения”. Я подумал и пришел к выводу, что это замечание справедливо; я выдал им ключ и разрешил осмотреть чемодан.

Они не знали, что их ждет. Перед отъездом из Копенгагена, когда надо было освободить мою комнату в коллегиуме, я побросал в чемодан все без разбору – книги, вещи, записки, рекламные объявления, невыброшенные билеты и т. д. и т. п. Разобраться в этом было чрезвычайно трудно, особенно при подозрении в шпионаже, когда всякая случайность может быть значимой. Через некоторое время мне вернул ключ какой-то мрачный субъект (русский), которому пришлось этим заниматься. “Почему у вас (в чемодане) такой беспорядок?”, – с отчаянием спросил он. Я отвечал, что не был готов к перквизиции.

После этого меня вызвали к следователю. Небольшого роста, седоватый, с орлиным профилем он напомнил мне следователя из какого-то детективного фильма. “Мы посмотрели ваш чемодан”, – сообщил мне следователь, – “и не нашли там ничего предосудительного. По всей видимости, обвинения против вас будут в ближайшее время сняты. Вместе с тем мы обнаружили в вашем чемодане книги Пастернака, запрещенные в СССР, и поняли, что вы не тот человек, за которого мы вас принимали. При таких взглядах, может быть, вам лучше было бы остаться в Дании, а не возвращаться в Советский Союз. Полагаю, что если бы вы этого захотели, это можно было бы устроить”.

“Ничего себе”, – подумал я. – “Сначала они меня арестовывают, а потом предлагают остаться!” И отказался.

“Но почему вообще меня арестовали?” – спросил я у следователя. Вот что я услышал.

Во время нашего путешествия за нами следили (это я, впрочем, понял и без следователя). Мое поведение показалось подозрительным – я время от времени съезжал с шоссе и пытался свернуть в сторону. Так оно и было: мы ехали вдоль Северного моря, и я безуспешно пытался выехать на море. Когда я видел улочку, отходящую влево (на запад) от шоссе, я сворачивал на нее. Потом оказывалось, что она ведет в частные владения, и я поворачивал обратно. Морской берег был отделен от проезжей дороги, и мне так и не удалось полюбоваться Северным морем. Подозрение моих соглядатаев превратилось в уверенность, когда в Скагене я залез на холм и стал что-то писать. Неподалеку был радар (радиолокационная станция). В этом месте, вероятно, трудно было найти холм, рядом с которым не было радара.

Вскоре после этого разговора за нами приехала машина из посольства; там получили мое письмо. Нас посадили в машину и повезли в Копенгаген[133]. За рулем был консул. “Когда к нам пришло письмо”, – сказал консул, – “мы сразу бросились к нашим кэгэбэшникам с вопросом: вы им что-то поручали? Ей-богу, клянутся, ничего не поручали. Мы к военным, и те то же самое твердят: ничего не было. Ну, думаем, значит ребята сами постарались, проявили инициативу”.

Нас привезли в посольство и, в знак протеста против недружественных действий Датского королевства, решили преждевременно вернуть нас в Москву (не дав нам отбыть положенный срок). Последние дни пришлось жить в посольстве (вернее, ночевать: я уходил на весь день и либо гулял, либо проводил время в Королевской библиотеке). Меня захотела видеть девушка, с которой я подружился в Аскове: ее звали Элизабет. Она услышала о том, что я был обвинен в шпионаже, и не могла в это поверить; она хотела встретиться со мной и услышать от меня самого, о том, что случилось. Элизабет обратилась в